Самоволка

Слушай меня, сынок, хорошенько. Знаешь, что таперича в казарме творится? Вот прям сейчас?

— Что? — Он уже не знал, чего ждать дальше. Все, случившееся этой ночью, напоминало дурной сон. Может, он сейчас проснется у себя на верхнем ярусе?

— А в казарме у тебя аккурат сейчас твово ровесника мужеского звания лишают.

— Как это?

— Как-как… Нешто не знаешь? Ты вот что, давай-ка выпей маво самогончику.

Сергей замотал головой, но бабка, нахмурившись, упрямо качнулась вперед.

— Пей, говорю! Тебе еще обратно иттить.

Комплекс чувств, при мысли об обратном пути, заставил Сергея без дальнейших уговоров выдернуть пробку из бутыли.

— Вона, на полке стакан возьми.

Самогон пробирал до костей, но чувствовалось, что продукт качественный. В груди разлилось приятное тепло, а комната подернулась туманом. Зыбкое лицо бабки маячило перед ним.

— Слушай дальше. Када ты им бутылку-то принесешь, они попьют-попьют, да на тебя кинутся.

— Ой, бабуля, не трави душу, я этого и опасаюсь!

— Не трави душу, говоришь? Это ты ловко сказал.

— А откуда вы знаете, что там сейчас делается?

— Уж знаю. А еще знаю, что житья тебе осталось при таких обычаях от силы месяцок. Прибьют тебя, сынок, как есть прибьют! Могу тебе сказать и кто.

— Да уж я и сам догадаюсь! Кирзыч, небось?

— Ты о том, рыжем? Не-а, другой, тот, что тебя в путь налаживал. Невзначай это выйдет, сынок.

Она замолчала. Кот забрался к ней на колени и свернулся клубком.

Придавленная собакой рука начала ныть, только это заставляло Сергея думать, что он не грезит.

— И что же, бабуля? Вы что-то от меня хотели?

— Я, милок, хочу, чтоб ты жил. Есть кое-кто, кому жить вовсе необязательно. Но это не ты. Дела у нас с тобой такие: если сделаешь, как скажу, то возьмешь самогон задаром, а не сделаешь, так я тебе и за деньги не отдам!

Час от часу не легче! Если он вернется без выпивки, Гвоздь его действительно прибьет, а заодно и Кирзыч. И не через месяц, а через час.

— Ладно, бабуля, говори свое условие.

— А условие мое будет такое. — Она нагнулась к нему совсем близко, изо рта у нее пахнуло чем-то протухшим.

— Как зайдешь в казарму-то, приоткрой бутыль, да плюнь туда.

Сергей думал, что сегодня уже ничему не удивится, но тут брови его непроизвольно полезли вверх.

— И все?

— Нет, милок, не все. Тряпочку черную вишь? Ее надобно сорвать, да на себе спрятать. А потом над горлушком сказать кой-чего надо. Слушай и запоминай. — Ее глаза оказались возле осоловелых глаз Сергея. — «Ошмионх, заханха». Запоминай, говорю! Ошмионх заханха! Ошмионх заханха!

Она кричала все громче, пока у него в ушах не зазвенело, как давеча после удара Гвоздя.

— Ладно! — Он тоже закричал, а потом примирительно поднял ладони перед грудью. — Ладно, бабуля, ладно. Надо, так скажу. Ошм…

— Цыц! — Она так взвизгнула, что он судорожно икнул от неожиданности.

— Не сейчас, дурила! В казарме. Понял, чего ли?

Он вдруг обессилел. Комната перед ним шла кругами. Все же, забористый у бабки самогон.

— Понял, бабуля, понял. А теперь можно я пойду? Мне велели за час обернуться.

— Иди, милок, иди, пока ходится. Отчего ж не пойтить.

Обратную дорогу он почти не запомнил. Кажется, на пути снова были собаки. И, кажется, они, вместо того, чтобы кинуться на него, заскулили и убежали в лес.

Соображение вернулось к Сергею только на пороге казармы. На шухере стоял дневальный. Он изумленно посмотрел на бутыль в руках Сергея.

— Что, принес?! Ну ты даешь, зёма!

В три шага Сергей проскочил мимо удивленного дневального в туалет, и там молниеносно, словно управляемый дистанционно робот, откупорил бутыль и плюнул в нее. Потом он сорвал с горлышка черную ленту и, недолго думая, запихнул за передний отворот шапки. Наконец, чувствуя себя ненормальным, он охрипшим шепотом произнес:

— Ошмионх заханха!

Все вокруг колыхнулось, а перед глазами опять повисла дрожащая пелена.

Остаток ночи запомнился Сергею смутно. Он отдал Гвоздю самогон, а сержант долго хлопал его по спине и что-то возбужденно говорил. «Деды» пили и орали дембельские песни. А под конец обезумевшая троица пристегнула Сергея к койке, и перед ним встал Кирзыч. Сергею не было страшно, и ударов он не чувствовал, словно тело его было обложено ватой. Потом он оказался у себя, на втором ярусе. Засыпая, он устало сказал в потолок казармы:

— Да чтоб вы сдохли!

Его разбудил крик дневального.

— Подъе-ем!

Он тут же вскочил, услышав команду сержанта Гвоздева:

— Черепам, сорок пять секунд — па-адъем!

Это означало, что через сорок пять секунд он и Поздень должны были стоять возле коек, полностью экипированными для выхода на улицу.