За машиной тянулся пыльный хвост, капот надоедливо лязгал на каждой выбоине, дорога за прошедшие два — или уже три? — года ничуть не изменилась. Бессильное и не по-летнему холодное солнце никак не могло пробиться сквозь провисшие почти до земли тучи. Дождь, собиравшийся с утра, так и не прошёл. Степь была пуста и уныла и не внушала ничего, кроме отвращения. Чахлые посевы с натугой лезли из сухой земли и желтели на корню.
Добавить в моё избранное
40 мин, 42 сек 13557
Огородик перекопать… Жить можно. На энтом хуторе ещё бати моего приятель жил. Здесь и помер. Могила его там, с краю. Мы-то к нему и подались, да, вишь, не застали, земля ему пухом.
Борг не слушал болтовню Самохи, оглядывался без интереса, уже окончательно поняв, что жить здесь не будет. Никогда. И затея его была глупым ребячеством, и жена, как всегда, оказалась рассудительнее, чёрт бы её такую мудрую побрал.
Толстяк, видимо, тоже что-то такое сообразил, отошёл в сторонку и принялся ковырять носком ботинка мелкие камешки. Не требовалось особой проницательности, чтобы понять: вышла осечка. Глухое, безрадостное место никак не годилось для житья. Мёртвый дом, голое кладбище, над оврагами — ободранный кустарник. Зелень словно саранчой поедена. В стороне чьи-то кости. Конские?
— Не-е. Откуда тут лошадям? — Самоха приложил ко лбу ладонь, хотя солнца и в помине не было. — То корова, видать, приблудная издохла, или беженцы животину забили, когда уезжали.
Присев на поваленный забор, они закурили. Самоха одну сигарету пристроил за ухо, курил жадно, затягиваясь до треска. Ему не сиделось, так и подмывало что-нибудь сбрехнуть, но он крепился, ухмыляясь своим мыслям и хитро поглядывая на Борга. Потом не выдержал:
— Ну так вы идите, посмотрите там что ли. Чё попусту таращиться? Сижа-то дела не высидишь. Время, оно, брат, не казённое.
Борг хотел сказать, что нечего, мол, смотреть, и так всё ясно — садитесь в машину и поехали, но почему-то встал и пошёл к дому. Ему не хотелось так быстро признаваться, особенно перед толстяком, что он передумал.
— Ох-хо-хо, — вздохнул толстяк и тоже поднялся.
Входная дверь была когда-то крест-накрест заколочена, потом безжалостно взломана, и теперь висела на одной петле. Борг с опаской открыл её, и ржавый стон резанул по сердцу. Стараясь не зацепиться за торчащие из досок гвозди, он шагнул в тесные сени. Половицы проваливались, в сторону откатилась пустая бутылка.
Толстяк вошёл следом, дверь за ним оглушительно захлопнулась, стало темно, и они наощупь прошли в комнаты, поочерёдно споткнувшись о высокий порог.
Внутри было пусто, грязно и в высшей степени неуютно. Повсюду виднелось битое стекло, паутина, следы торопливого грабежа и беспричинно-злобных детских забав. Борг заглянул в кладовку и тут же пожалел об этом: там устроили отхожее место.
Толстяк начал подниматься на второй этаж, и Борг последовал за ним. Он не надеялся увидеть там что-то более симпатичное, но разглядывание загаженного дома, в котором он точно не будет жить, доставляло ему какое-то мрачное удовольствие.
Наверху всё-таки оказалось получше и посветлее. В выбитые окна сильно сквозило, и Борг вслед за толстяком прошёл на кухню, где, как ни странно, в единственном окне уцелели оба стекла.
Всё было ясно, и пора было уходить, пора было переключаться на что-то другое, чтобы поскорее заглушить воспоминания об этой глупой поездке, но Борг, подчиняясь охватившей его апатии, сел на стол и нахохлился. Куда теперь спешить? Он разглядывал облупленную печь, хранящую следы множества ударов. Били чем-то увесистым, долго и яростно. Кирпичная крошка покрывала весь пол.
— Странный дом, — сказал толстяк. — Совсем не деревенский.
— Да, много за него не дадут, — протянул Борг. — А ремонтировать… Не знаю. Не на что, и желания нет. По дешёвке кому-нибудь скину. Лишь бы избавиться, чтобы налог не платить.
— Да кто его купит!
Борг потянулся за сигаретой, закурил и выглянул сквозь грязное стекло во двор. Внизу Самоха оценивающе ходил вокруг машины и пинал покрышки, придерживая рукой свой малахай.
— Поехали, — предложил толстяк. — Чего тянуть?
— Поехали, — согласился Борг, но с места не тронулся. — Пацана жалко. Наобещал я ему сдуру. И тёща, корова, не уследила, книжки вовремя не сожгла. Бабочки-жирафы…
За окном вдруг очень быстро начало темнеть. В небе заворочались плотные тучи, что-то размашисто шаркнуло по крыше.
— Эх ты, чтоб тебя… — то ли донёсся, то ли почудился приглушённый возглас Самохи.
Дом заскрипел под напором внезапно налетевшего ветра. На крыше стонала вздыбленная кровля. Ощутимо запахло тухлятиной, как будто бы ветер растревожил в укромном углу разложившийся труп дохлой собаки. Борг не сразу обратил внимание на запах: в доме и без того хватало неприятных ароматов. Но отвратительная вонь всё плотнее набивалась в тесное пространство кухни, и он почувствовал, что к горлу подступает тошнота. Он закрыл тоненькую фанерную дверь; она не держалась, и он накинул крючок.
— Откуда такой гадостью несёт? Водохранилище далеко…
Сделалось зябко, неуютно и так темно, словно наступила ночь. Борг взглянул на часы. Половина первого. Ветер, не утихая, свистел за окном. Толстяк зажимал нос платком. Борг чиркнул спичкой и поджёг валяющуюся на столе скомканную газету. Она легко занялась, и пламя разогнало по углам тени.
Борг не слушал болтовню Самохи, оглядывался без интереса, уже окончательно поняв, что жить здесь не будет. Никогда. И затея его была глупым ребячеством, и жена, как всегда, оказалась рассудительнее, чёрт бы её такую мудрую побрал.
Толстяк, видимо, тоже что-то такое сообразил, отошёл в сторонку и принялся ковырять носком ботинка мелкие камешки. Не требовалось особой проницательности, чтобы понять: вышла осечка. Глухое, безрадостное место никак не годилось для житья. Мёртвый дом, голое кладбище, над оврагами — ободранный кустарник. Зелень словно саранчой поедена. В стороне чьи-то кости. Конские?
— Не-е. Откуда тут лошадям? — Самоха приложил ко лбу ладонь, хотя солнца и в помине не было. — То корова, видать, приблудная издохла, или беженцы животину забили, когда уезжали.
Присев на поваленный забор, они закурили. Самоха одну сигарету пристроил за ухо, курил жадно, затягиваясь до треска. Ему не сиделось, так и подмывало что-нибудь сбрехнуть, но он крепился, ухмыляясь своим мыслям и хитро поглядывая на Борга. Потом не выдержал:
— Ну так вы идите, посмотрите там что ли. Чё попусту таращиться? Сижа-то дела не высидишь. Время, оно, брат, не казённое.
Борг хотел сказать, что нечего, мол, смотреть, и так всё ясно — садитесь в машину и поехали, но почему-то встал и пошёл к дому. Ему не хотелось так быстро признаваться, особенно перед толстяком, что он передумал.
— Ох-хо-хо, — вздохнул толстяк и тоже поднялся.
Входная дверь была когда-то крест-накрест заколочена, потом безжалостно взломана, и теперь висела на одной петле. Борг с опаской открыл её, и ржавый стон резанул по сердцу. Стараясь не зацепиться за торчащие из досок гвозди, он шагнул в тесные сени. Половицы проваливались, в сторону откатилась пустая бутылка.
Толстяк вошёл следом, дверь за ним оглушительно захлопнулась, стало темно, и они наощупь прошли в комнаты, поочерёдно споткнувшись о высокий порог.
Внутри было пусто, грязно и в высшей степени неуютно. Повсюду виднелось битое стекло, паутина, следы торопливого грабежа и беспричинно-злобных детских забав. Борг заглянул в кладовку и тут же пожалел об этом: там устроили отхожее место.
Толстяк начал подниматься на второй этаж, и Борг последовал за ним. Он не надеялся увидеть там что-то более симпатичное, но разглядывание загаженного дома, в котором он точно не будет жить, доставляло ему какое-то мрачное удовольствие.
Наверху всё-таки оказалось получше и посветлее. В выбитые окна сильно сквозило, и Борг вслед за толстяком прошёл на кухню, где, как ни странно, в единственном окне уцелели оба стекла.
Всё было ясно, и пора было уходить, пора было переключаться на что-то другое, чтобы поскорее заглушить воспоминания об этой глупой поездке, но Борг, подчиняясь охватившей его апатии, сел на стол и нахохлился. Куда теперь спешить? Он разглядывал облупленную печь, хранящую следы множества ударов. Били чем-то увесистым, долго и яростно. Кирпичная крошка покрывала весь пол.
— Странный дом, — сказал толстяк. — Совсем не деревенский.
— Да, много за него не дадут, — протянул Борг. — А ремонтировать… Не знаю. Не на что, и желания нет. По дешёвке кому-нибудь скину. Лишь бы избавиться, чтобы налог не платить.
— Да кто его купит!
Борг потянулся за сигаретой, закурил и выглянул сквозь грязное стекло во двор. Внизу Самоха оценивающе ходил вокруг машины и пинал покрышки, придерживая рукой свой малахай.
— Поехали, — предложил толстяк. — Чего тянуть?
— Поехали, — согласился Борг, но с места не тронулся. — Пацана жалко. Наобещал я ему сдуру. И тёща, корова, не уследила, книжки вовремя не сожгла. Бабочки-жирафы…
За окном вдруг очень быстро начало темнеть. В небе заворочались плотные тучи, что-то размашисто шаркнуло по крыше.
— Эх ты, чтоб тебя… — то ли донёсся, то ли почудился приглушённый возглас Самохи.
Дом заскрипел под напором внезапно налетевшего ветра. На крыше стонала вздыбленная кровля. Ощутимо запахло тухлятиной, как будто бы ветер растревожил в укромном углу разложившийся труп дохлой собаки. Борг не сразу обратил внимание на запах: в доме и без того хватало неприятных ароматов. Но отвратительная вонь всё плотнее набивалась в тесное пространство кухни, и он почувствовал, что к горлу подступает тошнота. Он закрыл тоненькую фанерную дверь; она не держалась, и он накинул крючок.
— Откуда такой гадостью несёт? Водохранилище далеко…
Сделалось зябко, неуютно и так темно, словно наступила ночь. Борг взглянул на часы. Половина первого. Ветер, не утихая, свистел за окном. Толстяк зажимал нос платком. Борг чиркнул спичкой и поджёг валяющуюся на столе скомканную газету. Она легко занялась, и пламя разогнало по углам тени.
Страница 5 из 12
