Чудовище и тьма

Уже издалека было заметно, что этот человек давно не мылся и не брился. К тому же под каждым его глазом красовался роскошный фиолетовый синяк. Видимо в столице Франции также не привыкли долго церемониться с предателями. И всё же это был он, поседевший и сильно исхудавший, Хайнрих. «Ну, что, старый ты мудачило, фон Штанце», — жизнерадостно запел одетый в СС-овскую форму штурмбанфюрер, — что, на старости лет к ссаным маки потянуло? Генерал де Голль, типа, наше всё! Как был ещё в Ляйпциге раздолбаем, так, видимо им и помрёшь«. Заметив мелькнувшее на усталом лице Хайнриха некоторое недоумение, Лашке весело продолжил:» Да это же я, твой древний ляйпцигский друган, Гюнтер. Неужели не узнаёшь?«… На что узник тихо произнёс:» Да узнал я тебя, Гюнтер Лашке. И майорская форма тебе к лицу. Ты, штоль, меня сюда вытащил?«…» Да я, а кто же ещё. Судя по твоей голодной физиономии ты, наверно, жрать хочешь? Так у меня только для тебя есть замечательные, чуть солоноватые, сухарики. Хочешь сейчас и принесут?«Тут Лашке громко расхохотался и, схватив бывшего товарища за плечо, потащил его в свой заветный подвальчик. Там он разлил по хрустальным бокалам холодный» Krug«, и протянув вторую ёмкость Хайнриху, как можно более торжественно произнёс:» Ну, давай, что ли, за победу«.» За вашу или за нашу?«, — с лёгким, едва уловимым сарказмом, поинтересовался пленник, но шампанское, всё же, выпил.» И что, вообще, ты и твои короткохвостые маки ждёте от де Голля?«, — не унимался Лашке, — Что он придёт вместе с англичанами и выбьет нас из этого» лягушачьего«рая? А задница у него не треснет?» Пока Гюнтер произносил свою праздничную речь игристое вино широкими мазками разбрелось по измученному телу Штанце и он вскоре невольно закимарил. Но тут его разбудила зычная оплеуха и злобный крик штурмбанфюрера:«Вставай, фон Швайне, и готовься провести эту и все свои последующие ночи в предназначенных для вас, ублюдков, бараках». Но затем гнев эсесовца пошёл на убыль, и он налил себе и бывшему другу ещё по бокалу «Крюга». Они не чокаясь выпили. И Лашке продолжил: «Что мы пьём, как» лягушатники«эту дурацкую шипучку. Давай, Хайнрих, как в начале 30-х, накатим по-нашему, по-староляйпцеговски. Ты чего будешь? Как, опять эти итальянские чернила, по прозвищу» Чинзано Россо«. Чую, любишь, сука, Муссолини, то. У меня тоже его портрет, вон, в» сральнике«висит, Пойдёшь ссать, увидишь. А я себе налью» Абсентика«. И не такого, как делают ныне, а ещё того, полынного. Чтоб продрало и заглючило»…. Далее их беседа продолжалась в формате чеховской «Чайки»…

— Какого хера ты попёрся во Францию, Ханя? Ты б ещё под Сталинград рванул, к своим любимым итальяшкам. И как только Паулюс справляется с этими ничтожными носатыми «макаронниками». Чё молчишь? Не спи. Расскажи, лучше про свою жизнь. Небось, в Испании ошивался до победы Франко?

— Был там в 38-м. Тогда пол-Европы за нас воевало, и один я — немец. Был, правда, какой-то баварец, но его через 2 недели убило.

— Видел эту истеричную суку, Долорес Ибарурри? Как она?

— Да как. Страшненькая. (Хайнрих сделал большой глоток). Но, пассионарная, как костёр.

— Какая, какая?

— Жгучая. Заводная, Поднимающая на борьбу с фашизмом. Идти за ней на смерть, также неизбежно, как после «пургена» в сортир. Patria o muerte… No pasaran!…

— Ну, ладно, ладно. Не ори! Ишь, разошёлся, коммуняка. Не на мадридском митинге в обнимку с пьяненьким Хемингуэем. Лупани ещё своего красненького, и сожри чего-нибудь. Да…, а помнишь, как мы, молодые придурки, за каким-то хреном, потащились в Кенигсберг, чтобы поглазеть на могилу Канта… А какие там были девки… Кстати, о них. Щаз позвоню и мой добрый Ганс приведёт сюда пару очаровательных малюсеньких жидовочек. Только позавчера доставили. Свеженькие твари, да и прехорошенькие… Годков по одиннадцати, от силы…

— Ты же прекрасно знаешь, Гюнтер, что я никогда не любил всех этих соплячек. Я, пусть и пьяненький, но поэт любви. Мне всегда были нужны какие-то чувства, а не прогулка в обнимку с эрекцией по детскому саду. Да и не до девок, мне сейчас, ты что, не въезжаешь…

— Как был ты занудой, так и сдохнешь в одиночестве, сжимая свой «обрезанный»… А мне плевать. (штурмбанфюрер подошёл и телефону и пьяным голосом скомандовал: «Ганс, веди этих новеньких. Да, из позавчерашних. Да, двух… Давай, тащи… ). Видишь, как здесь всё просто и замечательно. Захотел — перепихнулся. Это тебе не на фронте» сифилюгу«хватать от местной продажной швали. Эти девственно чисты и непорочны. И хрена мужского даже на картинках не видели. Вот это и заманчиво. А их изумлённый, жутко испуганный взгляд. А эти горькие детские слёзы. Ты бы, конечно, усаживал бы их на свои добрые коленки, совал им подмышку куклу и угощал шоколадом… Романтик, хренов…»

Скоро в дверь постучали, и внутрь вошёл унтершарфюрер, ведя за собой двух очаровательных черноволосых малышек. Обе были одеты в красивые лёгкие цветастые платьишки. На голове у каждой был завязан большой красный бант.