Никки любит Стефано

— Никки любит Стефано … — тонким голосом тянул он сквозь плач.

— Поднимайся! — сказал солдат и грубо потянул за цепь. Рыдания внезапно стихли. Человек поднял голову и обвел присутствующих белками закатившихся глаз. Лоб его покрылся испариной. Губы искривились, обнажая гнилые пеньки, оставшиеся от зубов. Глухо, раздельно и медленно стали выпадать из щели рта слова:— Придёт время. Уже грядёт. Когда каждая тварь заплатит по счёту.

— Одержимый! Одержимый! — зашептались, крестясь, солдаты.

— Слизь, грязь и мерзость — в каждом из вас… — словно с церковного амвона, продолжал человек с белыми глазами, возвысив голос.

— Сосуды для нечистого… Все и каждый — лишь куклы для игрищ дьявола!У Гвидо ди Аймоне, инквизитора салернитанского, вспотели спина под сутаной и ладони рук.

— А ты, мой брат, — человек взглянул на инквизитора глазами без зрачков, — тому ли Богу служишь?!Кто-то со свистом втянул воздух.

— Грядет Антихрист! — визгливо закричал вдруг человек, обвёл присутствующих безумным взором и снова замер, опустив голову.

— Дьявол во плоти! — сдавленно прошептал тюремный писарь.

— Нет, — покачал головой инквизитор.

— Всего лишь его кукла. Вскоре одержимый очнулся и, путаясь в цепях, попытался встать на ноги.

— Что со мной? — звонким детским голосом спросил он.

— Ты болен, Никкола, — ответил Гвидо мальчику в теле мужчины. Чуть помедлил и добавил: — А я тебя излечу… *Низко кучились облака, пряча горы. Небо хмурилось, готовясь пролиться долгим дождем, воздух стал тяжелым и влажным.

— Жители Салерно! — кричал глашатай у заколоченного парадного входа дворца Каррара, — в святое воскресенье, в полдень, на площади у капеллы Палатина, состоится аутодафе! Огню будет предан одержимый дьяволом убийца и людоед! Спешите на торжество правды! На площади закладывали дровами эшафот — «жаровню» с бревном, вбитым вертикально в центре. С самого утра Гвидо ощущал себя дурно, наверняка переохладился в каземате. Его знобило, сильно болела рука, будто палец заразил ее всю. При взгляде на вымирающий город, улицами которого проходила процессия, инквизитором овладевали странные мысли. Он вытянул шею и посмотрел вперед. Там вели на веревке одержимого. Никкола был подстрижен и брит, одет в чистую рубаху, а в связанных перед собой руках держал зеленую свечу. С утра Никколу сытно накормили за счет проданного накануне его имущества и даже дали стакан вина. Это было самое скромное и пустое аутодафе в Салерно на памяти инквизитора. Вместо тысячной толпы праздного народа — пара десятков угрюмых и злых зевак. Вместо торжественного шествия духовенства — несколько священников. Из мирских властей — солдаты да служащие ратуши. Во время богослужения, которое по обычаю предшествовало сожжению, у инквизитора дважды темнело в глазах. Гвидо крепился изо всех сил, чтобы отбыть церемонию до конца: ему предстояло прочесть проповедь, огласить приговор и передать осужденного светским властям для казни. Зеленые штандарты инквизиции, один — на помосте аутодафе, другой — около«жаровни», двоились в его глазах.

— Вам плохо, ваша милость? — шепотом спросил начальник стражи. Инквизитор на минуту зажмурился. Под закрытыми веками плавали разноцветные круги, он поспешно открыл глаза и посмотрел на палец, тронув розовую кожицу на месте ногтя. Затем оттянул к ноющему тупой болью плечу широкий рукав туники, непонимающе взглянул на чумной бубон у сгиба локтя и быстро отдернул рукав. «Это со мной?! Ну, вот и всё»…— Обойдёмся без проповеди, ты еле стоишь, на тебе лица нет! — сказал брат Антонио, пожилой бенедиктинец, отправлявший торжественную службу.

— Кратко огласи приговор и отдыхай. Гвидо, пошатываясь, взошел на кафедру.

— Никкола ди Атанасио, — сказал он, обратив лицо в сторону подсудимого.

— Ты обвиняешься в убийстве шести женщин, каннибализме, дьявольских ритуалах с мёртвыми телами и приговариваешься к бескровной смерти через сожжение. Ты обязан принять приговор со смирением и возрадоваться тому, что тебе выпала возможность очистить душу огнём и избавиться от завладевшего тобою дьявола. Передаю тебя гражданской власти, debita animadversione puniendum (с предписанием наказать по заслугам). Аминь. Одержимый во время службы бормотал что-то себе под нос, выискивая глазами инквизитора, теперь же стоял с низко опущенной головой и блестел глазами из-под челки, с мрачной улыбкой разглядывая Гвидо. Двое солдат схватили его за веревку, наброшенную на шею, и потащили к «жаровне», а он всё оглядывался на инквизитора, странно скалясь. Гвидо сошёл с кафедры и, потея, обессилено сел на место. Сейчас ему казалось, что он связан с казнимым одной нитью. Всё, только что сказанное, было лишь пузырями на поверхности происходящих событий. А в их глубине тонули, барахтаясь и задыхаясь, и он, и несчастный одержимый; и все эпизоды их пересёкшихся жизней теперь лопались словами и взглядами здесь, на этом смертельном для обоих аутодафе.