Это утро выдалось хреновым для Билла и его друзей… они были мертвы. Их уже хладные тела лежали за оградой лепрозория. Над Билли, склонившись, стояла жуткая собака, которая могла сниматься в роли собаки Баскервили без грима.
Добавить в моё избранное
19 мин, 17 сек 5237
И в свете магических молний обратился вонючим задохликом с огромной головой, из которой выпирали мозги. Похоже, им там не хватало места. Из потрепанного временем носа вытекала слизь желтого оттенка. «Простудился», — подумал Билли. Нечто издало душераздирающий звук, отдаленно напоминающий старческий кашель, и прокудахтало с угрозой.
— Кхе, хе, падайте вниз чертовы отродья семя человеческого при виде его святейшества из не погребенных и невостребованных ушедшим временем и проклятых временем нынешним Абрахамом Инклюзивом Дорхмейским.
— Я не понял, дядя, — начал Козюлин, — ты чего сюда приперся? А? Мы тут культурно, я подчеркиваю культурно отдыхали, а ты не прошено приперся, атмосферу испортил своим зловонием, все измазал своими соплями. К тому же предлагаешь нам перед тобой пресмыкаться…
— Заткнись, осколок унитаза, плевок цивилизации, когда я нахожусь перед тобой обосаный башмак. Или твои папа с мамой не учили тебя как разговаривать со старшими и великими особами? А?
— Дядя, своих родителей я замочил еще в младенческом возрасте. Когда моя мама вскармливала меня своим молоком, то вместе с молоком я хавал ее мясо. Ее обглоданные косточки папа схоронил на ближайшем кладбище. Сам он тоже долго не протянул. Его кости навсегда остались лежать в его убогой кроватке с ковриком на стене. Так что они не успели мне преподать уроков хорошего тона, зато это сделали мои друзья. И они считают меня хорошо воспитанным человеком. Так что канай отсюда дядя, пока не лишился своего детородного органа.
— Да, Я. Я Сатана. А вы ублюдки доморощенные.
— Слушай, дядя, я как посмотрю, ты нас обидеть хочешь, — вступил в разговор Билли. — Или мне показалось? Называешь себя сатаной, и несешь всякую ересь. Тут я подумал, что из тебя бы получилась не плохая закуска для нашего пикничка. А, ребята?
— Да! — радостно завопили ребята, накинувшись на стариканчика скрежеща зубами.
— Аллах акбар! — прорычал стариканчик и окутался голубым пламенем и клубами зловонного пара. — Я великий Сатана! Внебрачный сын Бога, а вы жалкое наше порождение подчиняйтесь моей воли, ради великого адского будущего здесь…
Старикашка громко орал непонятные слова, руками рисовал в воздухе невидимые знаки, и было так словно сам ад вылез из чрева матушки-Земли. Ребятишки как по команде повскакивали со своих мест. Все и каждый как один в едином экстазе срывали с себя одежды и бросали в костер, вопя непонятные словообразования, возникающие непонятно откуда и уходящие в небытие. Это было похоже на ритуальные пляски диких племен земли. Их обнаженные тела изгибались в непонятных изворотах и тела меняли свои пропорции, то, становясь сверхизящьными, то бесформенными, теряя всякую форму и ее подобие. Психоидеализм жив и процветает. Да упокойтесь с миром!
Хмурое утро открыло свои заспанные, залитые непонятно чем, глаза. С призрением взглянула на просыпающий мир и поняла, что сделало это напрасно.
Билли открыл опухшие глаза. Тело болело и ныло, словно на нем посидел мамонт. Его взору открылась жуткая картина. Головешки костра все еще тлели. Шузи остался не тронутым, как и куча с пойлом. И теперь он непонимающе вращал глазами и ушами. Козюлин с Джони лежали, вместе вцепившись, друг в друга зубами. Их обнаженные тела лежали в неестественных позах. Обнаженные? Почему обнаженные Билли так вспомнить не мог. Он посмотрел с сочувствием на свое тело, лишенное оков цивилизации. Пожелал мягкой земли своим безвременно ушедшим, но все же любимым джинсам, которые уже не снимал лет пятнадцать. «Надо было помыться хоть раз», — подумал Билли, разглядывая свой грязный живот и все, что было ниже. Он долго глядел на свой живот. Что-то в нем ему не нравилось. Но что? Шрам с лева после ножа (тогда они так подружились с Козюлиным) был на месте. Наколка «Тебе интересно, что у меня внутри» вокруг пупа была на месте. Да и непосредственное продолжение его сущности в виде приличного достоинства (его гордости) внизу было на месте. Но живот! Живот был намного больше своего былого размера. Странно, но факт.
Билли поднялся на ноги. Бросил отсутствующий взгляд на тлеющий костер и пинками привел в чувства Козюлина с Джони. Они нехотя поднялись.
— Ну, че начнем? — спросил Джони.
— Чего начнем? — переспросил Билли.
— Пить.
— Утро, мальчик, утро. Прошвырнуться надо. И найти надо того гада, что наши шмотки слямзил. Да и не мешало освежиться в священных водах, — продолжал Билли.
— А то я смотрю, ты как-то по-иному выглядишь. Думал ты новеньким преборахлился. -сказал Козюлин.
— Я думал. Я думал, — язвительно передразнил Билли. — Вчера надо было думать, когда шмотки стибрили.
— Это, наверное, Абрахам. — предположил Джони.
— Какой Абрахам?
— Ну, тот, что вчера Сатаной назвался. Старикашка со лбом в промокашку.
— Ну, козел попадись он мне, все рога пообломаю и бока ему пообчешу.
— Кхе, хе, падайте вниз чертовы отродья семя человеческого при виде его святейшества из не погребенных и невостребованных ушедшим временем и проклятых временем нынешним Абрахамом Инклюзивом Дорхмейским.
— Я не понял, дядя, — начал Козюлин, — ты чего сюда приперся? А? Мы тут культурно, я подчеркиваю культурно отдыхали, а ты не прошено приперся, атмосферу испортил своим зловонием, все измазал своими соплями. К тому же предлагаешь нам перед тобой пресмыкаться…
— Заткнись, осколок унитаза, плевок цивилизации, когда я нахожусь перед тобой обосаный башмак. Или твои папа с мамой не учили тебя как разговаривать со старшими и великими особами? А?
— Дядя, своих родителей я замочил еще в младенческом возрасте. Когда моя мама вскармливала меня своим молоком, то вместе с молоком я хавал ее мясо. Ее обглоданные косточки папа схоронил на ближайшем кладбище. Сам он тоже долго не протянул. Его кости навсегда остались лежать в его убогой кроватке с ковриком на стене. Так что они не успели мне преподать уроков хорошего тона, зато это сделали мои друзья. И они считают меня хорошо воспитанным человеком. Так что канай отсюда дядя, пока не лишился своего детородного органа.
— Да, Я. Я Сатана. А вы ублюдки доморощенные.
— Слушай, дядя, я как посмотрю, ты нас обидеть хочешь, — вступил в разговор Билли. — Или мне показалось? Называешь себя сатаной, и несешь всякую ересь. Тут я подумал, что из тебя бы получилась не плохая закуска для нашего пикничка. А, ребята?
— Да! — радостно завопили ребята, накинувшись на стариканчика скрежеща зубами.
— Аллах акбар! — прорычал стариканчик и окутался голубым пламенем и клубами зловонного пара. — Я великий Сатана! Внебрачный сын Бога, а вы жалкое наше порождение подчиняйтесь моей воли, ради великого адского будущего здесь…
Старикашка громко орал непонятные слова, руками рисовал в воздухе невидимые знаки, и было так словно сам ад вылез из чрева матушки-Земли. Ребятишки как по команде повскакивали со своих мест. Все и каждый как один в едином экстазе срывали с себя одежды и бросали в костер, вопя непонятные словообразования, возникающие непонятно откуда и уходящие в небытие. Это было похоже на ритуальные пляски диких племен земли. Их обнаженные тела изгибались в непонятных изворотах и тела меняли свои пропорции, то, становясь сверхизящьными, то бесформенными, теряя всякую форму и ее подобие. Психоидеализм жив и процветает. Да упокойтесь с миром!
Хмурое утро открыло свои заспанные, залитые непонятно чем, глаза. С призрением взглянула на просыпающий мир и поняла, что сделало это напрасно.
Билли открыл опухшие глаза. Тело болело и ныло, словно на нем посидел мамонт. Его взору открылась жуткая картина. Головешки костра все еще тлели. Шузи остался не тронутым, как и куча с пойлом. И теперь он непонимающе вращал глазами и ушами. Козюлин с Джони лежали, вместе вцепившись, друг в друга зубами. Их обнаженные тела лежали в неестественных позах. Обнаженные? Почему обнаженные Билли так вспомнить не мог. Он посмотрел с сочувствием на свое тело, лишенное оков цивилизации. Пожелал мягкой земли своим безвременно ушедшим, но все же любимым джинсам, которые уже не снимал лет пятнадцать. «Надо было помыться хоть раз», — подумал Билли, разглядывая свой грязный живот и все, что было ниже. Он долго глядел на свой живот. Что-то в нем ему не нравилось. Но что? Шрам с лева после ножа (тогда они так подружились с Козюлиным) был на месте. Наколка «Тебе интересно, что у меня внутри» вокруг пупа была на месте. Да и непосредственное продолжение его сущности в виде приличного достоинства (его гордости) внизу было на месте. Но живот! Живот был намного больше своего былого размера. Странно, но факт.
Билли поднялся на ноги. Бросил отсутствующий взгляд на тлеющий костер и пинками привел в чувства Козюлина с Джони. Они нехотя поднялись.
— Ну, че начнем? — спросил Джони.
— Чего начнем? — переспросил Билли.
— Пить.
— Утро, мальчик, утро. Прошвырнуться надо. И найти надо того гада, что наши шмотки слямзил. Да и не мешало освежиться в священных водах, — продолжал Билли.
— А то я смотрю, ты как-то по-иному выглядишь. Думал ты новеньким преборахлился. -сказал Козюлин.
— Я думал. Я думал, — язвительно передразнил Билли. — Вчера надо было думать, когда шмотки стибрили.
— Это, наверное, Абрахам. — предположил Джони.
— Какой Абрахам?
— Ну, тот, что вчера Сатаной назвался. Старикашка со лбом в промокашку.
— Ну, козел попадись он мне, все рога пообломаю и бока ему пообчешу.
Страница 3 из 6
