Дорога слепых

Только вот глаза… когда-то прекрасные карие глаза Енги стали белыми, как туман, который в холодные осенние утра окутывал горы.

Белыми и абсолютно слепыми.

— Мама… — девушка потянулась туда, откуда веяло неживым холодом.

— Мамочка… Дера нерешительно опустила руку с когтями-лезвиями.

Зиан двинулся вперёд:

— Енга, отойди… — Не вмешивайся, Зиан. Она — моя мать.

— Она — демоница! — юноша не остановился, и Настоятель вершин схватил его за плечо, удержав.

Тарла кивнул на Деру.

В облике женщины что-то изменилось. Она склонила голову к плечу, задумчиво разглядывая дочь, и ненависть, искажавшая и без того уродливые черты, покинула её лицо.

Настоятель вершин знаком приказал монахам отойти и замолчать, а послушникам — опустить барабаны. В наступившей тишине отчётливо прозвучали слова Енги:

— Мама, добрая, ласковая, нежная… Прошу тебя, не гневись… Родная, я же так сильно люблю тебя… Из груди демоницы вырвался смешок. Она подалась к дочери и зависла лицом к лицу на расстоянии не больше длины мизинца. Занесла когти-клинки над её головой, обнажила резцы и засвистела, тихо, зло, на угрожающей ноте. Однако — не ударила.

Енга этого не увидела, лишь почувствовала на щеках чужое дыхание.

Душу клеймом жег миг, когда Дера сорвала и выбросила свадебное ожерелье. Девушка помнила лицо матери. И боль, которую она, обезумев, причинила дочери, не могла сравниться с её собственными страданиями. От воспоминания Енга ощущала холод. Не тот, мертвенный, что распространяла Дера-Лаок, а другой, колющий, — стыд за побег из дома.

— Мамочка, у меня нет никого ближе тебя. Но пойми… прошу. Твое сердце принадлежало отцу… Мое — отдано Зиану. Я — его дыхание… отпечаток его ладони. Мы любим друг друга, как вы с отцом. Он… остался с тобой, несмотря ни на что. Думаю, папа знал… о сыне… и до последнего надеялся, что ты не знаешь… Не хотел, чтобы ты плакала… чтобы его любимая печалилась.

При этих словах демоница едва не вонзила когти Енге в лицо — но словно невидимая рука удержала запястье.

— Его… любимая, — прошелестела Дера.

— Наша… дочь.

— Да, мама… — всхлипнула Енга и кончиками пальцев коснулась её груди.

Дера вздрогнула. Она провела ладонями по волосам дочери и моргнула. Уродливое лицо подёрнулось рябью, и на короткое время в черты вернулась прежняя жизнь.

— Моя дочь… — повторила Дера.

— Моя единственная дочь… — Мамочка… — девушка улыбнулась сквозь слезы.

— Ты всегда была такой сильной, умелой, заботливой… Всё держалось только на тебе. Но женщины — лишь хранительницы рода. Мы бережем прошлое… передаём потомкам… Кровь принадлежит мужчинам. Я вижу, ты страдаешь… из-за отца… что не смогла оправдать его чаяния… Когда он заболел, ты от горя ничего не хотела ни слышать, ни видеть… Вот и я после твоего отказа Рункам… Мне казалось, Горы рухнули.

Зиан увидел, как по лицу демоницы пронеслась новая волна. Она глубоко вздохнула, и в огромных глазах, где прежде клубился лишь мрак, заплескалась прохлада бездонных карих озёр. На ресницах Деры блеснули слёзы-самоцветы.

— Ты отказала не из-за семейной лавки… не из-за родовой гордости, мама. Дело живет, пока его творят… принадлежит своим мастерам и помнит тех, кто вложил в него душу. И ты знаешь это. Знаешь… что просто испугалась остаться одна… обнаружить, что всё нажитое больше никому, кроме тебя, не нужно… — Бесплодная… — вдруг тихо ответила Дера.

— Прости меня за злые слова, — эхом отозвалась Енга, почувствовав прикосновение знакомых, тёплых, ласковых пальцев — мама гладила её по лбу.

— Прости… — Доченька моя, цветущая слива, свежий тоненький лепесточек… Дера обняла дочь и на короткое мгновение вновь стала сама собой.

Статной высокой женщиной с легковесной вуалью уходящей красоты на покрытом морщинами усталости и печали лице. Затянулись раны. Волосы- гадюки опали мягкой седой шалью. Когти исчезли, улыбка разгладила искривленные губы:

— И ты меня прост… Енга прижалась к матери, но… обхватила пустоту. Дера рассыпалась высохшими крыльями бабочек.

Не удержав равновесия, девушка упала на колени и принялась слепо шарить руками перед собой. Крылья кружились в воздухе. Путались в косах Енги, оседали на одежде, проскальзывали сквозь пальцы и замирали траурницами в траве. Невесомые, блёклые, ломкие. Покрытые причудливыми и притягивающими взгляд узорами.

Зиан присмотрелся и вздрогнул. Каждый из них был человеческим лицом.

— Мама, мама… — забормотала девушка, ища знакомые объятия.

— Тише, Енга… — юноша опустился перед ней на колени и с болью в глазах взял за руки.

— Мама! — она вырвалась, покачнулась и поднялась на ноги, хватая рассыпающиеся в прах крылышки.

— Мама!

Зиан подался следом и молча прижал к груди рыдающую жену.