Говорят, когда-то в Горах жила красивая и надменная травница Лаок.
Добавить в моё избранное
44 мин, 32 сек 20486
Сад вокруг дома окутывал низкий густой ночной туман. Солнце давно скрылось за лесом. Взошел месяц, и его рог голубел над золотыми шатрами монастыря на вершине горы. Небо становилось глубже и непроглядней, будто проказливые духи вливали в облака ежевичное вино; а там, где почернело совсем, начали разгораться звёзды, серебря осенние склоны.
Енга подошла к колодцу и заметила на земле следы, маленькие и узкие, — от женских ног. Они начинались у калитки, уходили к крыльцу и исчезали за домом. Девушка нахмурилась, принялась осматривать кусты, и… вдруг кто-то шелестяще рассмеялся за её спиной, словно опрокинулась коробка с бисером. Зашуршали ветки, повеяло прохладой, скрипнуло крыльцо.
Енга обернулась.
Позади никого не оказалось, и она удрученно хмыкнула.
Наместник отучил последнего вора красть ещё пять лет назад.
Приезжие же — те, кто направлялся в святую обитель, — в последние дни в Вайоши не останавливались. Да и не решились бы странники красть там, где под каждым можжевельником прятались Духи Гор, и даже камни имели глаза. Так что наверняка подглядывала какая-нибудь деревенская дурочка, чтобы распустить по деревне свежие сплетни «о Фэй и Лаок».
Не желая беспокоить с трудом оправившуюся от утраты мать, девушка затоптала следы, наполнила ведро и вернулась в дом. Дера сидела возле очага, напевала колыбельную, которой когда-то убаюкивала кроху- дочь, и расчесывала струившуюся до самого пола реку седых волос. Енга взглянула на сгорбленную спину, поставила ведро на пол, подошла и прижалась щекой к родному плечу.
Ни одна из Фэй не заметила, как гребень, упавший у Деры с колен, подняла с пола чья-то призрачная рука и положила на табурет. Затем мимо очага промчалась тень, поколебав ровное пламя.
Утром Енга проснулась от стука в дверь. Кто-то вежливо, но настойчиво будил хозяек дома.
Енга вскочила с постели, накинула поверх ночного платья халат, заколола волосы и кинулась открывать. Она думала, что кому-то срочно потребовался лекарь, и придётся хватать инструменты и бежать к больному.
Но на пороге стоял Коби Рунк. За ним по-медвежьи неловко перетаптывался смущенный Зиан.
— Ну, доброе утро, молодая Енга! — сказал усатый старик.
— Могу ли я увидеть вашу уважаемую матушку?
— Доброе утро, — растерялась девушка и бросила взгляд через плечо.
— Она еще спит, и… — Я сейчас выйду! — крикнула Дера из спальни.
— Приготовь чай!
— Хорошо, мама, — удивилась Енга и поспешно поклонилась гостям:
— Проходите, прошу.
Она бросилась разжигать очаг и ставить чару на огонь, а Рунки вошли в дом и сели за стол.
Овцевод придирчиво осмотрел комнату: вытертые медвежьи шкуры на полу, которыми охотники когда-то заплатили отцу Деры, циновки из крашеной соломы на стенах, букеты трав под потолком и невзрачную мебель. Покрутил длинный ус, недовольно скривил рот, но потом взглянул на любимого сына и смиренно вздохнул, принявшись постукивать пальцами по колену.
Енга опустила перед Рунками разогретую чару, разлила по кружкам чай и нервно затеребила пояс халата.
— Чего жмешься, как неродная? — Коби кивнул на лавку.
Девушка послушно присела.
Вскоре из глубины дома вышла Дера. Она надела привезённый ей с равнин Нуаном роскошный халат — из гладкого нежно-оранжевого хлопка, с вышитыми по рукавам и подолу певчими птицами. Уложила волосы в тяжелый пучок, перевила его нитью сердоликовых бус; украсила запястья и лодыжки звонкими медными браслетами.
Енга уставилась на мать во все глаза, не зная, что и думать. А та степенно поприветствовала овцевода и села напротив него на лавку. Они обменялись парой вежливых фраз, и Дера вкрадчиво спросила:
— Так что же у тебя ко мне за дело, почтенный Коби?
— И верно, Дера-голова, — усмехнулся Рунк.
— Чего тянуть?
Он отхлебнул с полкружки чая и, откинувшись назад, достал из-за пояса расшитый бисером кожаный свёрток.
— Взгляни-ка… — Что это тут у нас? — старшая Фэй развернула свёрток на столе и расцвела довольной улыбкой: — Ах, какая вещица!
Зиан смутился ещё сильнее. Енга потеряла дар речи.
На тонко выделанной коже лежало малахитовое ожерелье. То самое, невестино, из зелёной крови Гор, которое показывали родителям, когда просили отдать дочь замуж. По поверьям, малахит был особенным камнем.
Он зеленел только там, где жили сами Духи Гор, и обладал чудесной силой скреплять любые слова.
Дера кончиками пальцев взяла ожерелье и цокнула языком, любуясь переливами малахита. Обрамлённые в золото шлифованные диски играли всеми оттенками весенней зелени. Между пластинами темнели резные бусины, замочек украшения мерцал драгоценной звездой. Над ожерельем потрудился настоящий мастер.
— А дочь моя согласна? Не могу же я отдать свою ненаглядную кровиночку твоему сыну против её желания…
Енга подошла к колодцу и заметила на земле следы, маленькие и узкие, — от женских ног. Они начинались у калитки, уходили к крыльцу и исчезали за домом. Девушка нахмурилась, принялась осматривать кусты, и… вдруг кто-то шелестяще рассмеялся за её спиной, словно опрокинулась коробка с бисером. Зашуршали ветки, повеяло прохладой, скрипнуло крыльцо.
Енга обернулась.
Позади никого не оказалось, и она удрученно хмыкнула.
Наместник отучил последнего вора красть ещё пять лет назад.
Приезжие же — те, кто направлялся в святую обитель, — в последние дни в Вайоши не останавливались. Да и не решились бы странники красть там, где под каждым можжевельником прятались Духи Гор, и даже камни имели глаза. Так что наверняка подглядывала какая-нибудь деревенская дурочка, чтобы распустить по деревне свежие сплетни «о Фэй и Лаок».
Не желая беспокоить с трудом оправившуюся от утраты мать, девушка затоптала следы, наполнила ведро и вернулась в дом. Дера сидела возле очага, напевала колыбельную, которой когда-то убаюкивала кроху- дочь, и расчесывала струившуюся до самого пола реку седых волос. Енга взглянула на сгорбленную спину, поставила ведро на пол, подошла и прижалась щекой к родному плечу.
Ни одна из Фэй не заметила, как гребень, упавший у Деры с колен, подняла с пола чья-то призрачная рука и положила на табурет. Затем мимо очага промчалась тень, поколебав ровное пламя.
Утром Енга проснулась от стука в дверь. Кто-то вежливо, но настойчиво будил хозяек дома.
Енга вскочила с постели, накинула поверх ночного платья халат, заколола волосы и кинулась открывать. Она думала, что кому-то срочно потребовался лекарь, и придётся хватать инструменты и бежать к больному.
Но на пороге стоял Коби Рунк. За ним по-медвежьи неловко перетаптывался смущенный Зиан.
— Ну, доброе утро, молодая Енга! — сказал усатый старик.
— Могу ли я увидеть вашу уважаемую матушку?
— Доброе утро, — растерялась девушка и бросила взгляд через плечо.
— Она еще спит, и… — Я сейчас выйду! — крикнула Дера из спальни.
— Приготовь чай!
— Хорошо, мама, — удивилась Енга и поспешно поклонилась гостям:
— Проходите, прошу.
Она бросилась разжигать очаг и ставить чару на огонь, а Рунки вошли в дом и сели за стол.
Овцевод придирчиво осмотрел комнату: вытертые медвежьи шкуры на полу, которыми охотники когда-то заплатили отцу Деры, циновки из крашеной соломы на стенах, букеты трав под потолком и невзрачную мебель. Покрутил длинный ус, недовольно скривил рот, но потом взглянул на любимого сына и смиренно вздохнул, принявшись постукивать пальцами по колену.
Енга опустила перед Рунками разогретую чару, разлила по кружкам чай и нервно затеребила пояс халата.
— Чего жмешься, как неродная? — Коби кивнул на лавку.
Девушка послушно присела.
Вскоре из глубины дома вышла Дера. Она надела привезённый ей с равнин Нуаном роскошный халат — из гладкого нежно-оранжевого хлопка, с вышитыми по рукавам и подолу певчими птицами. Уложила волосы в тяжелый пучок, перевила его нитью сердоликовых бус; украсила запястья и лодыжки звонкими медными браслетами.
Енга уставилась на мать во все глаза, не зная, что и думать. А та степенно поприветствовала овцевода и села напротив него на лавку. Они обменялись парой вежливых фраз, и Дера вкрадчиво спросила:
— Так что же у тебя ко мне за дело, почтенный Коби?
— И верно, Дера-голова, — усмехнулся Рунк.
— Чего тянуть?
Он отхлебнул с полкружки чая и, откинувшись назад, достал из-за пояса расшитый бисером кожаный свёрток.
— Взгляни-ка… — Что это тут у нас? — старшая Фэй развернула свёрток на столе и расцвела довольной улыбкой: — Ах, какая вещица!
Зиан смутился ещё сильнее. Енга потеряла дар речи.
На тонко выделанной коже лежало малахитовое ожерелье. То самое, невестино, из зелёной крови Гор, которое показывали родителям, когда просили отдать дочь замуж. По поверьям, малахит был особенным камнем.
Он зеленел только там, где жили сами Духи Гор, и обладал чудесной силой скреплять любые слова.
Дера кончиками пальцев взяла ожерелье и цокнула языком, любуясь переливами малахита. Обрамлённые в золото шлифованные диски играли всеми оттенками весенней зелени. Между пластинами темнели резные бусины, замочек украшения мерцал драгоценной звездой. Над ожерельем потрудился настоящий мастер.
— А дочь моя согласна? Не могу же я отдать свою ненаглядную кровиночку твоему сыну против её желания…
Страница 4 из 13
