Невероятная, но подлинная история, поведанная дворником дома N 13, расположенного по улице 10-летия Октября.
Добавить в моё избранное
22 мин, 35 сек 7009
Зина находилась в той прекрасной поре своего девичества, когда женщине давно уж приходила пора именоваться Зинаидой Батьковной, но, в силу своего затянувшегося аспирантства, она себя, невзирая на досадные признаки возраста, позиционировала, как молоденькую лаборантку, коей совершенно ни к месту было именоваться по отчеству.
Её слова меня немало озадачили, ибо каких-либо веских причин для столь раннего (а было-то всего четверть двенадцатого утра!) посещения любимого начальника я в себе совершенно не находил.
Ведь не могло же ею быть моё в тот день немного припоздалое появление в стенах родной кафедры «Технологии строительства автомобильных дорог». Уж всяко трудовые обычаи нашего славного коллектива к разборкам по столь пустяшному поводу не располагали! А посему — странно всё это было! Очень даже странно… Опасливо сунув верхнюю свою конечность в приоткрытую дверь, украшенную синюшной табличкой «Виктор Сергеевич Шестаков. Доктор технических наук. Профессор», и убедившись, что шеф находится во вполне приемлемом для общения состоянии, я приветливо растянул физиономию в стороны и бодрым голосом обозначил своё присутствие:
— Доброе утро, Виктор Сергеевич. Можно?
Подняв на меня остро блеснувшие в солнечном луче очки в позолоченной оправе, он тоже наметил лицом приветствие и отложил в сторону «Огонёк».
— А, Василий. Проходи, проходи!
И было в его голосе столько неподдельной радости, что я тут же пожалел о своём в тот день выходе на работу. Со всей определённостью было ясно, что мне им приготовлена какая-то не очень приятная сюрпризина. Но, деваться было уже некуда, и я втянулся в начальницкий кабинет уже всем своим организмом.
Протянув руку для приветствия, я осторожно давнул вялую кисть, и, переложив с ближнего к столу стула курсовики на соседний, плюхнул зад на вытертый плюш сидушки.
Изобразив лицом внимание, я принялся ждать разъяснений столь неординарному событию.
Шеф, однако, особо не торопился.
Сняв очки, он, вооружившись полуметровой простынёю клетчатого носового платка, принялся их с немалой тщательностью протирать.
Покончив, в конце концов, с этой немаловажной, в деле собирания с мыслью, процедурой, он вновь водрузил их на нос и, с подозрительной жалостью в глазах, обратил на меня.
По прошествии нескольких долгих секунд тщательного им меня рассматривания, я со всей определённостью догадался, что влип во что-то серьёзное.
Неясно только пока было — во что?
— Ну что ж, Василий Алексеич, — выдержав паузу, посрамившую бы собой даже и самого рьяного из приверженцев системы Станиславского, начал, наконец, шеф, — руководством нашего трудового коллектива на вас, совместно с младшим научным сотрудником Купцовым, возложена нелёгкая, но почётная обязанность — руководство строительным отрядом студентов, отправляемых в совхоз имени Борцов Революции. Выезд завтра, от корпуса номер три, в десять ноль-ноль. Вам, как руководителю отряда, прибыть к девяти, для получения необходимых документов и решения организационных вопросов.
«Ё моё! Вот это я влип!» — почти вслух простонал я про себя. Мой контужено разинутый рот был воспринят шефом абсолютно правильно и он, опережая слезливый поток моих бессвязных жалоб и причитаний, твёрдо произнёс:
— А Вяткин не может! У него защита зимой!
— А?
— Кравченко поедет позже, с группой досдающих сессию!
— А может?
— Он с Кравченко!
— Так, а вон?
— Он потянет все ваши программы! Твою, Кравченко, Степанцова, Каримова и Купцова! И вообще — хватит! — прикрикнул он на меня со странными просительными интонациями.
— Ты кандидат в Партию или как! — Помолчав, видимо в поисках аргументов повесомее, наконец брякнул он уж и вовсе не к месту.
«Да чтоб вас, вместе с вашей партией!» — уныло, понимая уже, что не отвертеться, подумал я.
— Васенька, ну надо! — терзался жалостью ко мне мой мягкотелый начальник.
— А я тебе премию в размере оклада выпишу! А ещё директор совхоза обещал вас с Купцовым по самой высшей ставке оформить.
«Да пошёл бы ты, вместе со своей ставкой!», — от тоски мысли мои особенным разнообразием форм не отличались. — Да я фарцем[1] втрое больше подымаю!«.»
Лето накрывалось медным тазом! Пляж, девочки, шашлыки на даче — все эти прелести тогдашней «красивой» жизни уплывали от меня на белом пароходе, скорбно помахивая на прощанье платочками.
Самое печальное, что я б не пожалел никаких денег, лишь бы отмазаться от всей этой белиберды, но давать-то их было как бы и некому. Не идти же было, в самом деле, к ректору с пачкой рублёвок. Он-то, может быть, и не отказался бы, но вокруг подобных мероприятий обычно копошилось немало ещё всякого сброду — от парткомовских жополизов, до наших, обиженных с кафедры, которые уж точно начали бы выяснять — почему это все поехали, а Северцев вдруг — нет?
Её слова меня немало озадачили, ибо каких-либо веских причин для столь раннего (а было-то всего четверть двенадцатого утра!) посещения любимого начальника я в себе совершенно не находил.
Ведь не могло же ею быть моё в тот день немного припоздалое появление в стенах родной кафедры «Технологии строительства автомобильных дорог». Уж всяко трудовые обычаи нашего славного коллектива к разборкам по столь пустяшному поводу не располагали! А посему — странно всё это было! Очень даже странно… Опасливо сунув верхнюю свою конечность в приоткрытую дверь, украшенную синюшной табличкой «Виктор Сергеевич Шестаков. Доктор технических наук. Профессор», и убедившись, что шеф находится во вполне приемлемом для общения состоянии, я приветливо растянул физиономию в стороны и бодрым голосом обозначил своё присутствие:
— Доброе утро, Виктор Сергеевич. Можно?
Подняв на меня остро блеснувшие в солнечном луче очки в позолоченной оправе, он тоже наметил лицом приветствие и отложил в сторону «Огонёк».
— А, Василий. Проходи, проходи!
И было в его голосе столько неподдельной радости, что я тут же пожалел о своём в тот день выходе на работу. Со всей определённостью было ясно, что мне им приготовлена какая-то не очень приятная сюрпризина. Но, деваться было уже некуда, и я втянулся в начальницкий кабинет уже всем своим организмом.
Протянув руку для приветствия, я осторожно давнул вялую кисть, и, переложив с ближнего к столу стула курсовики на соседний, плюхнул зад на вытертый плюш сидушки.
Изобразив лицом внимание, я принялся ждать разъяснений столь неординарному событию.
Шеф, однако, особо не торопился.
Сняв очки, он, вооружившись полуметровой простынёю клетчатого носового платка, принялся их с немалой тщательностью протирать.
Покончив, в конце концов, с этой немаловажной, в деле собирания с мыслью, процедурой, он вновь водрузил их на нос и, с подозрительной жалостью в глазах, обратил на меня.
По прошествии нескольких долгих секунд тщательного им меня рассматривания, я со всей определённостью догадался, что влип во что-то серьёзное.
Неясно только пока было — во что?
— Ну что ж, Василий Алексеич, — выдержав паузу, посрамившую бы собой даже и самого рьяного из приверженцев системы Станиславского, начал, наконец, шеф, — руководством нашего трудового коллектива на вас, совместно с младшим научным сотрудником Купцовым, возложена нелёгкая, но почётная обязанность — руководство строительным отрядом студентов, отправляемых в совхоз имени Борцов Революции. Выезд завтра, от корпуса номер три, в десять ноль-ноль. Вам, как руководителю отряда, прибыть к девяти, для получения необходимых документов и решения организационных вопросов.
«Ё моё! Вот это я влип!» — почти вслух простонал я про себя. Мой контужено разинутый рот был воспринят шефом абсолютно правильно и он, опережая слезливый поток моих бессвязных жалоб и причитаний, твёрдо произнёс:
— А Вяткин не может! У него защита зимой!
— А?
— Кравченко поедет позже, с группой досдающих сессию!
— А может?
— Он с Кравченко!
— Так, а вон?
— Он потянет все ваши программы! Твою, Кравченко, Степанцова, Каримова и Купцова! И вообще — хватит! — прикрикнул он на меня со странными просительными интонациями.
— Ты кандидат в Партию или как! — Помолчав, видимо в поисках аргументов повесомее, наконец брякнул он уж и вовсе не к месту.
«Да чтоб вас, вместе с вашей партией!» — уныло, понимая уже, что не отвертеться, подумал я.
— Васенька, ну надо! — терзался жалостью ко мне мой мягкотелый начальник.
— А я тебе премию в размере оклада выпишу! А ещё директор совхоза обещал вас с Купцовым по самой высшей ставке оформить.
«Да пошёл бы ты, вместе со своей ставкой!», — от тоски мысли мои особенным разнообразием форм не отличались. — Да я фарцем[1] втрое больше подымаю!«.»
Лето накрывалось медным тазом! Пляж, девочки, шашлыки на даче — все эти прелести тогдашней «красивой» жизни уплывали от меня на белом пароходе, скорбно помахивая на прощанье платочками.
Самое печальное, что я б не пожалел никаких денег, лишь бы отмазаться от всей этой белиберды, но давать-то их было как бы и некому. Не идти же было, в самом деле, к ректору с пачкой рублёвок. Он-то, может быть, и не отказался бы, но вокруг подобных мероприятий обычно копошилось немало ещё всякого сброду — от парткомовских жополизов, до наших, обиженных с кафедры, которые уж точно начали бы выяснять — почему это все поехали, а Северцев вдруг — нет?
Страница 2 из 7
