Невероятная, но подлинная история, поведанная дворником дома N 13, расположенного по улице 10-летия Октября.
Добавить в моё избранное
22 мин, 35 сек 7010
А всем ведь рты не замажешь! Я ведь, пока что, не цеховик[2] какой!
Понятное дело, что после такого сюрприза о продолжении трудовой вахты не могло быть и речи, и день я провёл, обзванивая друзей и подруг с целью организации прощального банкета.
Кабак, прозванный в нашем городе за свою архитектуру «Шайбой», в тот вечер гудел, словно потревоженный улей! Народ гулял как в последний раз!
Короче, утром я совершенно по-свински проспал бы, если б не звонок секретарши Любочки, которой дальновидный наш начальник, решив подстраховаться, поручил мою побудку.
С немалым трудом оторвав гудящий чан головы от провонявшей перегаром подушки, я кое-как собрался и отправился к месту сбора.
На месте воспоминаний об предстартовой суете и поездке в район десанта у меня осталась лишь одна большая чёрная дыра. И, наверное, не только у меня. У того же Сашки Купцова, да и почти у всех студентов из нашей бригады, вид был немногим лучше моего.
Прибыв в совхоз имени кого-то там, мы высадились у большой кривобокой деревянной халупы.
Имея на фасаде большую надпись «Дом Культуры Совхоза»… (хорошо хоть — не «Дворец»…!), она предназначалась под наше проживание, со всеми вытекающими отсюда последствиями. А именно: шумные по пятницам танцы с непременным мордобоем, раз или два в неделю просмотры индийских «боевиков» и прочую, подобную этому,«культурную» программу.
Под огромным выцветшим полотнищем с надписью «Привет участникам ХIII районной межсельской спартакиады!», нас встречала могучая телом краснощёкая тётка, представившаяся заведующей «домом культуры» Марьяной Афанасьевной.
Она отвела нас в «апартаменты», выдала малосовместимые друг с другом детали конструкторов, имевших кодовое название «кровать панцирная», пыльные матрасы и прочую постельную хренотень. После этого мы строем сходили в местную тошниловку, в которой нам предстояло столоваться всё время нашего пребывания в данном населённом пункте.
Корма там были абсолютно соответствующие общему впечатлению от окружавшего нас пейзажа. Лишь только хлеб совершенно выбивался из общего визуального, тактильного, обоняльного и прочих иных рядов наших ощущений. Был он, на удивление, мягок, вкусен и душист.
Распробовав его, мы тут же отпихнули от себя тарелки со слипшимися в ком макаронами и рыбными котлетами, схватили каждый по целой булке и под укоризненными взглядами тружеником сельского общепита поволоклись обратно в «общагу», на ходу отрывая зубами немалые куски от буханок.
Вонзив в расхлябанную розетку предусмотрительно захваченный бобинник[3] «Яуза», мы завалились на кровати и, под только-только появившийся и потому жутко популярный тогда «Динамик», стали ожидать прибытия местного начальства, долженствующего распорядиться насчёт фронта работ.
Лениво тёк разговор о возможных способах убийства свободного времени.
На улице понемногу смеркалось.
Внезапно в комнату с ошалевшими глазами ворвались два студента, незадолго до того отпросившиеся в «разведку».
Бестолково взмахивая руками, они дуэтом заполошенно крикнули:
— Чуваки! Чуваки! Там тёлки голые с хвостами в речке плещутся!
Ну вот, начинается! Сдаётся мне, колхознички здесь и конопельку выращивать не брезгуют! Ну, блин, будет мне весёлое лето! Надо будет хоть брякнуть что-нибудь об отчислении за обкурку в общественных местах. Глядишь, не так хоть наглеть будут.
Парни с грохотом повскакали с кроватей и, толкаясь в дверях, с шумом вывалились на улицу.
Откуда-то сбоку выскочила завклубом и, схватив меня за рукав, с силой, неожиданной даже и для такой крупной дамы, выдернула из толпы возбуждённых студентов.
— Не ходили б вы. Наружу-то! Неладно тут у нас, опосля заката-то… — С томлением и тревогой в голосе попыталась вразумить она меня.
Я непонимающе уставился в её блестевшие беспокойством карие глаза:
— Как это?! Нас вон тридцать здоровенных мужиков! Кто нам что сделает?!
— ТЕМ на ваше здоровье наплевать! — как-то весомо выделила она голосом первое слово.
— Кому «тем»? — продолжал недоумевать я.
Она суетливо оглянулось по сторонам и, дрожащим шёпотом, выдохнула:
— Этим! Умрунам!
Я окончательно уверился в слабом душевном здоровье собеседницы, зло чертыхнулся, с силой дёрнул рукой, вырвался и устремился за возбуждённо галдящими парнями, успевшими убежать уже на приличное расстояние.
Догнал я их уже на самом берегу.
Они стояли неровной дугой и тупо пялились в сторону реки.
Картина, представшая передо мной, и в самом деле могла ввести в ступор кого угодно… На берегу расположилось несколько русалок, и от бёдер у них, в полном согласии с народной традицией, росли мощные рыбьи хвосты. В ранних сумерках они видны были вполне отчётливо, и крупная чешуя на них отливала тусклой серой влагой.
Понятное дело, что после такого сюрприза о продолжении трудовой вахты не могло быть и речи, и день я провёл, обзванивая друзей и подруг с целью организации прощального банкета.
Кабак, прозванный в нашем городе за свою архитектуру «Шайбой», в тот вечер гудел, словно потревоженный улей! Народ гулял как в последний раз!
Короче, утром я совершенно по-свински проспал бы, если б не звонок секретарши Любочки, которой дальновидный наш начальник, решив подстраховаться, поручил мою побудку.
С немалым трудом оторвав гудящий чан головы от провонявшей перегаром подушки, я кое-как собрался и отправился к месту сбора.
На месте воспоминаний об предстартовой суете и поездке в район десанта у меня осталась лишь одна большая чёрная дыра. И, наверное, не только у меня. У того же Сашки Купцова, да и почти у всех студентов из нашей бригады, вид был немногим лучше моего.
Прибыв в совхоз имени кого-то там, мы высадились у большой кривобокой деревянной халупы.
Имея на фасаде большую надпись «Дом Культуры Совхоза»… (хорошо хоть — не «Дворец»…!), она предназначалась под наше проживание, со всеми вытекающими отсюда последствиями. А именно: шумные по пятницам танцы с непременным мордобоем, раз или два в неделю просмотры индийских «боевиков» и прочую, подобную этому,«культурную» программу.
Под огромным выцветшим полотнищем с надписью «Привет участникам ХIII районной межсельской спартакиады!», нас встречала могучая телом краснощёкая тётка, представившаяся заведующей «домом культуры» Марьяной Афанасьевной.
Она отвела нас в «апартаменты», выдала малосовместимые друг с другом детали конструкторов, имевших кодовое название «кровать панцирная», пыльные матрасы и прочую постельную хренотень. После этого мы строем сходили в местную тошниловку, в которой нам предстояло столоваться всё время нашего пребывания в данном населённом пункте.
Корма там были абсолютно соответствующие общему впечатлению от окружавшего нас пейзажа. Лишь только хлеб совершенно выбивался из общего визуального, тактильного, обоняльного и прочих иных рядов наших ощущений. Был он, на удивление, мягок, вкусен и душист.
Распробовав его, мы тут же отпихнули от себя тарелки со слипшимися в ком макаронами и рыбными котлетами, схватили каждый по целой булке и под укоризненными взглядами тружеником сельского общепита поволоклись обратно в «общагу», на ходу отрывая зубами немалые куски от буханок.
Вонзив в расхлябанную розетку предусмотрительно захваченный бобинник[3] «Яуза», мы завалились на кровати и, под только-только появившийся и потому жутко популярный тогда «Динамик», стали ожидать прибытия местного начальства, долженствующего распорядиться насчёт фронта работ.
Лениво тёк разговор о возможных способах убийства свободного времени.
На улице понемногу смеркалось.
Внезапно в комнату с ошалевшими глазами ворвались два студента, незадолго до того отпросившиеся в «разведку».
Бестолково взмахивая руками, они дуэтом заполошенно крикнули:
— Чуваки! Чуваки! Там тёлки голые с хвостами в речке плещутся!
Ну вот, начинается! Сдаётся мне, колхознички здесь и конопельку выращивать не брезгуют! Ну, блин, будет мне весёлое лето! Надо будет хоть брякнуть что-нибудь об отчислении за обкурку в общественных местах. Глядишь, не так хоть наглеть будут.
Парни с грохотом повскакали с кроватей и, толкаясь в дверях, с шумом вывалились на улицу.
Откуда-то сбоку выскочила завклубом и, схватив меня за рукав, с силой, неожиданной даже и для такой крупной дамы, выдернула из толпы возбуждённых студентов.
— Не ходили б вы. Наружу-то! Неладно тут у нас, опосля заката-то… — С томлением и тревогой в голосе попыталась вразумить она меня.
Я непонимающе уставился в её блестевшие беспокойством карие глаза:
— Как это?! Нас вон тридцать здоровенных мужиков! Кто нам что сделает?!
— ТЕМ на ваше здоровье наплевать! — как-то весомо выделила она голосом первое слово.
— Кому «тем»? — продолжал недоумевать я.
Она суетливо оглянулось по сторонам и, дрожащим шёпотом, выдохнула:
— Этим! Умрунам!
Я окончательно уверился в слабом душевном здоровье собеседницы, зло чертыхнулся, с силой дёрнул рукой, вырвался и устремился за возбуждённо галдящими парнями, успевшими убежать уже на приличное расстояние.
Догнал я их уже на самом берегу.
Они стояли неровной дугой и тупо пялились в сторону реки.
Картина, представшая передо мной, и в самом деле могла ввести в ступор кого угодно… На берегу расположилось несколько русалок, и от бёдер у них, в полном согласии с народной традицией, росли мощные рыбьи хвосты. В ранних сумерках они видны были вполне отчётливо, и крупная чешуя на них отливала тусклой серой влагой.
Страница 3 из 7
