Пока смерть не разлучила нас

В бою со стаей кабанов припятских полегли все пятеро наемников, которые за остатки моего капитала вызвались сопровождать нас к моей цели. О, что за бойня была! Кошмар какой-то. Всех в клочки разорвали, мне — ногу повредили. Несильно. Но идти с трудом могу. А мне на это плевать. Мы уже близко к цели. Если верить Машкиной карте, то до окраин Северо-Западного района Рыжего леса полдня ходу.

Тут какой-то звук нарушил мое ночное бдение. Словно крадется кто-то. И поет, красиво так. Пелена безмолвия пробует было окутать меня, секунда и все прошло. Что это вообще было? А! Идет кто-то. Человек. Женщина. Быть того не может.

Некто или нечто тоже заметило и потянулось к разуму голодной вампирессы, видимо преследуя какие-то свои непонятные цели.

Хм. Человечек. Еще один. Может быть, и он сможет мне помочь? Потянусь к его сознанию. О, множественные ошибки, поломки, искажения. Пробую что-то подправить, но ничего не выходит. Так, только запутал все. Ладно, он уже не опасен, а я займусь пока другими делами. Их так много, что и не перечесть.

Странно. Вроде бы должен был замереть в блаженной истоме. В ожидании моего поцелуя смерти. А вскочил. Увидел мое лицо и зашептал что-то. По-английски. Меня по имени назвал. Нет, этого быть не может?! Захромал мне навстречу. Вижу так похож на… — Маша. Я знал что ты придешь. Какая ты красивая. Такая же, как прежде была. Даже лучше.

Что он говорит такое? Ко мне подошел. Обнимает, целует даже. А я стою ни жива ни мертва. Он не поддался моей призывной песни. Я это почувствовала. Но ведет себя словно… Словно спятил. Надо скинуть эти его объятия, надо что-то сделать. Но ничего совсем не хочется. Почему? Я, нет. Я… Предательский лунный свет упал на лицо Мэри, открыв Денису его мертвенную красоту. Хозяйка вампиров надеялась, что хоть это приведет странного сталкера в чувство, покажет ему его ошибку и обратит его в бегство. Но нет. Тот только больше обрадовался.

— Маша. Знаю, что тебя не надолго отпустили. Знай, я не отступлюсь. Мы с Костяном уже почти на месте. Сашенька там как? Не скучает без папы. А я ее книжку нашел! Несу ей.

Знай, я ушел от Олбриджа. Мы, оба ушли. Вместе с Сэмом. Все как ты и хотела. Ну, улыбнись, улыбнись, ведь очень скоро все закончится. Мы будем снова вместе.

Он меня принял не за ту. Говорит как ласково. Едва ли не тысячу лет никто так со мной не говорил. Улыбнуться просит. Как это? А, кажется, знаю как. Это почти как оскал, но только чуть-чуть иначе. Да, я улыбнусь. Он, он… И вампиресса улыбнулась, показав Денису Закружному (а это был именно он) полуторасантиметровые клыки, оба в запекшейся крови недавней жертвы. Сталкер обомлел, на мгновение, а потом… — СУУУКА! ТЫ! ОПЯТЬ! Я!

О! Что такое? Совсем как Эдвард. Тогда, когда я его… Что? Не могу вспомнить!

— Хозяйка. Ты слышишь меня! Очнись! Ты словно спишь! У тебя такой странный вид, совсем как у смертной. Ты, ты… Скалишься как они, и дышать пробуешь. Что с тобой?

Улыбаюсь ему. По-настоящему. Я теперь умею. Может, и смеяться научусь.

— Милый, подожди чуть-чуть. Скоро все кончится.

— Ты что! Да через… Опять что-то кричит. Мысленно, конечно же. А я и не слушаю. Он учится на глазах, растет. И это — главное. Ну а я, я пока предамся радужным воспоминаниям о далеком прошлом.

— Мими, как я тебе?

Верчусь перед серебряным бруском из стороны в сторону, стараясь до мельчайших подробностей разглядеть все складочки на длинном красном платье. Вроде бы слишком вызывающе. А, пусть! Для мне только ЕГО мнение важно. Какая же замечательная вещь, этот отполированный брусок серебра. Мое отражение в папином пруду такое блеклое. А тут — краски, мельчайшие детали. Вот только был бы это брусок побольше. О, теперь знаю что у папы в качестве подарка попросить.

— Госпожа, вы как ангел. Только черноволосый. Ведь бывают такие ангелы? — это толстушка Мими наконец голос подала. Восторженно проводит по моим длинным шелквистым волосам своей пухлой ладошкой. Завидует. У нее таких никогда не будет.

— Нет таких ангелов, дурочка, они все — блондинки. А я ууу, демоница!

Фу-ты. Крестится. Дура-дурой. А еще прогрессивной себя мнит. От пояса верности отказывается, о политике говорить пробует. Корчит из себя черте-что.

— Да брось ты. Я же пошутила. Не любит Бог нас, брюнеток. И рыжих как ты не любит. Только юродивых, бедных и блондинок. Оттого и сотворил их больше всего.

Поняла, глупая, что шучу и вместе заливисто смеемся. О, трубят! Трубят герольды! Милый!

Две молоденькие, лет по восемнадцать, если не меньше, девушки бросили стрекотать и выбежали на балкон в толстенной стене циклопического помещения. На обоих — старинные платья давным-давно сгинувшей эпохи. Высокие прически радуют взор. Глубокие декольте волную чувства. Обе девушки устремили взоры зеленых глаз куда-то вниз, на мощеный двор. Там царит оживление.