Я не знаю, что теперь делать, не знаю! Мне никто не верит, я не могу никому ничего рассказать! Единственный человек, которому я доверял, и которой я пытался рассказать, обозвала меня психом. Мне некуда пойти, мне негде спрятаться. Они меня найдут везде, и я перестану быть человеком.
Добавить в моё избранное
25 мин, 0 сек 503
«И все?» «Все».
«Женя, ты меня пугаешь».
А чуть позже добавляет: «Ну, хорошо. Давай, доставай».
«Чего, — спрашиваю, — доставать?» Мне в самом деле в голову не приходило, я думать об этом забыл.
Я к спиртному отношусь с опасением. То есть, выпить могу, конечно. Но вот тот праздничный ажиотаж, с ним связанный, мне не близок и непонятен. Не получаю того удовольствия, которое бы заставляло снова пить. С опасением отношусь, потому что выпив хорошо, совершаю странные поступки. Совсем неадекватные. И плохо помню. У Мурзика на дне рождения, в коттедже, на втором этаже, стол распилил. Аккуратно, пополам. Говорят, сделал линейкой разметку, и ровно… Сам только помню, что злой был. У Вики на Рождество набрал потихоньку ванную горячей воды и утопил всю обувь, какую нашел… «Что есть», — Виктор говорит.
«В смысле?» — переспрашиваю.
Он помолчал, на меня глядя, и осторожно просит: «Водку доставай».
«А у меня нет», — отвечаю, а сам думаю, какая нафиг водка?
Виктор поставил руки в бока, вот так. Потом стал кричать на меня. Обзывал сильно. Я не обижался, потому что не мог понять, отчего он так рассердился на меня. Потом понял, когда он уже в прихожей обувался. И очень его обидел — стал смеяться. Ну правда же смешно получилось. Я увидел все это как бы со стороны: настойчиво приглашал в гости, чуть не насильно притащил, заставил карандашом потыкать в черное пятнышко… «И все?» «Все». Водки нет. Грандиозный облом у Виктора сегодня. Да еще и смеюсь… Дверью хлопнул, я в тишине хохочу один. Даже удержать его не смог. Ему слышно там, в коридоре. Вернулся, пнул в дверь. Я еще сильнее засмеялся. Накатило. Давно так весело не было.
Неделю с Виктором мирился. Пока с ним семизвездночный «Жюсси» не распил, разговаривать со мной не хотел.
У меня неделю ничего не пропадало, я жил, как обычно, пока снова не началось.
Только это пятно… Я его заклеил лейкопластырем. Крест на крест. Мне неприятно было на него смотреть, а трогать я его… все равно боялся. Еще через пару дней я заклеил это место квадратным куском обоев,15 на 15 сантиметров, у меня после ремонта остались такие, светло-бежевые. Песочные. Потому что этот крест из лейкопластыря постоянно напоминал мне про пятно.
Хорошо было неделю. Да-да, хорошо. В кино ходил, в галерею «Цефалика» на выставку, в кафе с Викой.
Потом неприятность на работе. Неприятность на работе. У шефа годовой отчет испачкали. Сильно испачкали. Вымарали. Он оставил в кабинете, на столе. Каждую страницу, сорок шесть листов вымарали черной типографской краской. Ни одной буквы, ни одной цифры не видать.
Вымарали.
Евгений Николаевич сильно не ругался, нет. Он был в недоумении. Ходил, всех спрашивал, показывал. Бессмыслица, говорил. Он его снова отпечатал, и все. В компьютере же был отчет. Все вместе смотрели эти черные бумажки. Решили, что этот шутник, да, шутник, вначале лил краску на лист, а потом чем-то размазывал. Побазарили. Ну и разошлись по рабочим местам. Да.
Сижу, в Майкрософт офисе колонки заполняю, отпечатал сводку, полез в ящик за степлером и нашел это вот… Ребят зову. Набежали, смотрим. Пузырек с черной штемпельной краской лежит, пустой, вылилось немного на дно ящика (карандаши испачкало, коробку с компостером, хорошо не было документов), и много испачканных бумажных полотенец. Из нашего туалета. И линейка еще, моя. Испачканная. Опять постояли, побазарили, как птицы. Разошлись. Ничего не придумали.
Виктор только не унимается. Здорово, кричит, ты, Женя, шефа подколол, какая фантазия. Злой гений Евгения Николаевича, профессор Мориарти нашего отдела! Теперь ему даже в туалет с отчетом не сходить, вся жопа будет черная. В следующий раз, говорит, тебе ему нужно в тапки нассать, и так далее. Виктор так у нас шутит.
Только почему-то все смеются. На меня смотрят. Я делаю вид, что работаю. Не люблю, когда так грубо. Не умею ответить.
Как же ты так лопухнулся, продолжал Виктор, вещьдоки оставил, в парке ночью не закопал. А, понимаю, говорит, специально в свой ящик сунул, как будто это не ты сделал. А где знак Зорро оставил?
В этом месте я не выдержал. Неужели вы думаете, что я мог это сделать, кричал я. Ну и что, что эта краска лежит в моем ящике, кричал я. Да я сам для этого отчета помесячную статистику сводил, да зачем мне это нужно, да пошел ты к черту, Виктор. И вы все к черту пошли, если вам смешно, кричу.
Ногой топнул, как в детском садике. И пошел в туалет умываться. В тишине.
Виктор пришел следом, извиняться. Но не сразу. Потом, когда я немного успокоился, вывел в офис, при всех назвал себя ослом, пообещал, что завтра же сам шефу в тапки нассыт. Леночка обнимала меня и гладила по голове, обзывая Виктора, а Петр Васильевич говорил: «Евгений Германович, никто и не думал, что вы могли сделать такое. Виктор Павлович перегнул палку. Это была просто неудачная шутка».
«Женя, ты меня пугаешь».
А чуть позже добавляет: «Ну, хорошо. Давай, доставай».
«Чего, — спрашиваю, — доставать?» Мне в самом деле в голову не приходило, я думать об этом забыл.
Я к спиртному отношусь с опасением. То есть, выпить могу, конечно. Но вот тот праздничный ажиотаж, с ним связанный, мне не близок и непонятен. Не получаю того удовольствия, которое бы заставляло снова пить. С опасением отношусь, потому что выпив хорошо, совершаю странные поступки. Совсем неадекватные. И плохо помню. У Мурзика на дне рождения, в коттедже, на втором этаже, стол распилил. Аккуратно, пополам. Говорят, сделал линейкой разметку, и ровно… Сам только помню, что злой был. У Вики на Рождество набрал потихоньку ванную горячей воды и утопил всю обувь, какую нашел… «Что есть», — Виктор говорит.
«В смысле?» — переспрашиваю.
Он помолчал, на меня глядя, и осторожно просит: «Водку доставай».
«А у меня нет», — отвечаю, а сам думаю, какая нафиг водка?
Виктор поставил руки в бока, вот так. Потом стал кричать на меня. Обзывал сильно. Я не обижался, потому что не мог понять, отчего он так рассердился на меня. Потом понял, когда он уже в прихожей обувался. И очень его обидел — стал смеяться. Ну правда же смешно получилось. Я увидел все это как бы со стороны: настойчиво приглашал в гости, чуть не насильно притащил, заставил карандашом потыкать в черное пятнышко… «И все?» «Все». Водки нет. Грандиозный облом у Виктора сегодня. Да еще и смеюсь… Дверью хлопнул, я в тишине хохочу один. Даже удержать его не смог. Ему слышно там, в коридоре. Вернулся, пнул в дверь. Я еще сильнее засмеялся. Накатило. Давно так весело не было.
Неделю с Виктором мирился. Пока с ним семизвездночный «Жюсси» не распил, разговаривать со мной не хотел.
У меня неделю ничего не пропадало, я жил, как обычно, пока снова не началось.
Только это пятно… Я его заклеил лейкопластырем. Крест на крест. Мне неприятно было на него смотреть, а трогать я его… все равно боялся. Еще через пару дней я заклеил это место квадратным куском обоев,15 на 15 сантиметров, у меня после ремонта остались такие, светло-бежевые. Песочные. Потому что этот крест из лейкопластыря постоянно напоминал мне про пятно.
Хорошо было неделю. Да-да, хорошо. В кино ходил, в галерею «Цефалика» на выставку, в кафе с Викой.
Потом неприятность на работе. Неприятность на работе. У шефа годовой отчет испачкали. Сильно испачкали. Вымарали. Он оставил в кабинете, на столе. Каждую страницу, сорок шесть листов вымарали черной типографской краской. Ни одной буквы, ни одной цифры не видать.
Вымарали.
Евгений Николаевич сильно не ругался, нет. Он был в недоумении. Ходил, всех спрашивал, показывал. Бессмыслица, говорил. Он его снова отпечатал, и все. В компьютере же был отчет. Все вместе смотрели эти черные бумажки. Решили, что этот шутник, да, шутник, вначале лил краску на лист, а потом чем-то размазывал. Побазарили. Ну и разошлись по рабочим местам. Да.
Сижу, в Майкрософт офисе колонки заполняю, отпечатал сводку, полез в ящик за степлером и нашел это вот… Ребят зову. Набежали, смотрим. Пузырек с черной штемпельной краской лежит, пустой, вылилось немного на дно ящика (карандаши испачкало, коробку с компостером, хорошо не было документов), и много испачканных бумажных полотенец. Из нашего туалета. И линейка еще, моя. Испачканная. Опять постояли, побазарили, как птицы. Разошлись. Ничего не придумали.
Виктор только не унимается. Здорово, кричит, ты, Женя, шефа подколол, какая фантазия. Злой гений Евгения Николаевича, профессор Мориарти нашего отдела! Теперь ему даже в туалет с отчетом не сходить, вся жопа будет черная. В следующий раз, говорит, тебе ему нужно в тапки нассать, и так далее. Виктор так у нас шутит.
Только почему-то все смеются. На меня смотрят. Я делаю вид, что работаю. Не люблю, когда так грубо. Не умею ответить.
Как же ты так лопухнулся, продолжал Виктор, вещьдоки оставил, в парке ночью не закопал. А, понимаю, говорит, специально в свой ящик сунул, как будто это не ты сделал. А где знак Зорро оставил?
В этом месте я не выдержал. Неужели вы думаете, что я мог это сделать, кричал я. Ну и что, что эта краска лежит в моем ящике, кричал я. Да я сам для этого отчета помесячную статистику сводил, да зачем мне это нужно, да пошел ты к черту, Виктор. И вы все к черту пошли, если вам смешно, кричу.
Ногой топнул, как в детском садике. И пошел в туалет умываться. В тишине.
Виктор пришел следом, извиняться. Но не сразу. Потом, когда я немного успокоился, вывел в офис, при всех назвал себя ослом, пообещал, что завтра же сам шефу в тапки нассыт. Леночка обнимала меня и гладила по голове, обзывая Виктора, а Петр Васильевич говорил: «Евгений Германович, никто и не думал, что вы могли сделать такое. Виктор Павлович перегнул палку. Это была просто неудачная шутка».
Страница 3 из 7
