Первый раз страшный сон приснился Христе в начале жнива. Вернулась она в тот день с поля, помогла, как всегда, матери с вечерей. После, убрав миски в мысник, спросила...
Добавить в моё избранное
24 мин, 45 сек 10400
— горячо прошептала Христина, еле выбираясь из объятий сна.
Мать отпрянула, перекрестилась. В темноте Христина не могла рассмотреть ее лица, но ей показалось, что мама тоже испугалась.
— Расскажи мне, что тебе снится, доню.
Христя замерла. Как рассказать матери о Грице?
Но мать словно сама догадалась.
— Грыць тебе снится, да?
— Да, мамо.
— Расскажи мне, не бойся.
И Христя рассказала. Слова ее черными камешками падали в темноту, и страшный сон, выпущенный наружу, казался теперь еще ярче, еще реальнее.
Мать выслушала ее, обняла за плечи и сказала:
— Я знаю, что это за сны. Мне они тоже снились. И моей матери снились. Откуда это — не знаю я. Мама моя осталась сиротой, с шести лет по людям жила. То гусей пасла, то скотину господскую. А сниться ей страшное стало как раз перед свадьбой. Жених ее, Карпо, красавец был. Так рассказывала она мне. Господским конюхом служил. Было это до того, как царь дал волю, но хозяин у них добрый был, хороший. Помог с постройкой избы, обещал подарки на свадьбу. Вот как раз в это время и стало матери моей сниться непонятное. Озеро, лес и старуха. Приходи ко мне — велела старуха. Не то, умрет тот, кого ты любишь.
Мороз прошел по коже Христи. На миг показалось ей, что темнота хаты ожила и зашевелилась. Холодными пальцами Христя наложила на себя святой крест и прижалась к матери.
— Мама моя не знала — куда идти. И что за сон, тоже не знала. А за два дня перед свадьбой понесли кони хозяйские. Карпо на козлах был. Хозяин успел спрыгнуть, а Карпо нет. Упал вместе с бричкой и сломал себе шею. И осталась мама моя без любимого. Вышла замуж уж после, за того, кто посватался первым.
Христя вспомнила бабушку Мотрю, суровую и строгую, с поджатыми губами и впалыми глазами, поежилась. Ни слова доброго, ни взгляда ласкового не видала от нее Христя.
— Меня мама выдала замуж за того, кого сама для меня присмотрела. На вечорницы меня не пускала, и с парубками песен я не пела. Яким, отец твой, добрый и трудолюбивый оказался, и жилось мне с ним хорошо. Пока не родился Грыць.
Темнота опять вздрогнула. Христя затрепетала.
— Грыцю минуло семь лет, как мне первый раз приснился сон. Только мне снился высокий чернобровый парубок в широких штанах. Стоял он около озера и глядел на меня. А после появилась страшная старуха и велела прийти к ней, иначе погибнет тот, кого я люблю. Никому не говорила я о снах. Ходила в церковь, ставила свечи.
Мать вздохнула, вытерла слезы и изменившимся голосом сказала:
— После Пасхи утонул мой Грыць. И сны больше не снились.
Темнота тяжестью легла на плечи Христины.
Мать взглянула на нее, коротко сказала:
— Прокляты все женщины в нашем роду. Любой мужчина, которого они полюбят, умрет. Жених ли, сын любимый. Не знаю, откуда это нам и за что. Видать, тяжкие грехи на нашем роду лежат. И если ты любишь кого-то — отступись. Может, сбережешь жизнь любимому.
Мать всхлипнула, тихо добавила:
— Лучше было бы мне отнести Грыца в церковь и подкинуть, как только он родился… Жив был бы мой мальчик, хоть и не со мной… Поднялась и залезла на печь.
Не спала Христя до утра. Холод заполз к ней в душу, и, как ледяная вода в весеннем озере, топил жар сердца. Не быть ей с Федором. Не родить деток, на него похожих, не жить до самой старости вместе. Нет, не станет она причиной его гибели. Отпустит на свободу.
Не люблю я тебя, Федор. Не люблю. Не мил ты мне, и не пойду за тебя. Уходи, постылый… И Христя горькими слезами заплакала в подушку. Но темнота хаты глушила девичьи рыдания, и лишь в окошко подслеповато заглядывал ущербный месяц.
— Отказала она мне… — со вздохом произнес Федор, садясь на лаву.
В низенькой хате сумрак скрадывал очертания покосившейся печи и темных полатей, на которых сидела старая Орыся, его крестная мать. Федор приходил иногда к ней за советом. Но Орыся так стара стала, что иногда не слышала его слов, только кивала головой. Федор носил ей воду из колодца, протапливал печь и оставлял еду — хлеб, молоко, вареную картошку. На праздники — колечко колбасы да горшок сметаны. Но сегодня ноги сами принесли его в эту темную хату. Больше некому высказать горе, некому облегчить душу. Да и совета спросить не у кого. Хотя, что может присоветовать старая глуховатая Орыся?
— Отказала мне Христина Заглоба. А я люблю ее, так люблю, что вот тут как огнем печет… — стукнул Федор по груди кулаком.
— И почему? За что? Может, денег у меня мало? Так я заработаю. Земля у меня есть — это главное. Скотина есть. Или другой кто появился у дивчины? Так скажи, не томи душу. А то — не люблю, уходи. У тебя, хрещена Орыся, горилка где-то была… Выпью я… Федор, было, поднялся, чтоб залезть в погреб, но Орыся, сидевшая на полатях, вдруг заговорила:
— Это которая Христина? Уж не Якима Заглобы дочь?
Мать отпрянула, перекрестилась. В темноте Христина не могла рассмотреть ее лица, но ей показалось, что мама тоже испугалась.
— Расскажи мне, что тебе снится, доню.
Христя замерла. Как рассказать матери о Грице?
Но мать словно сама догадалась.
— Грыць тебе снится, да?
— Да, мамо.
— Расскажи мне, не бойся.
И Христя рассказала. Слова ее черными камешками падали в темноту, и страшный сон, выпущенный наружу, казался теперь еще ярче, еще реальнее.
Мать выслушала ее, обняла за плечи и сказала:
— Я знаю, что это за сны. Мне они тоже снились. И моей матери снились. Откуда это — не знаю я. Мама моя осталась сиротой, с шести лет по людям жила. То гусей пасла, то скотину господскую. А сниться ей страшное стало как раз перед свадьбой. Жених ее, Карпо, красавец был. Так рассказывала она мне. Господским конюхом служил. Было это до того, как царь дал волю, но хозяин у них добрый был, хороший. Помог с постройкой избы, обещал подарки на свадьбу. Вот как раз в это время и стало матери моей сниться непонятное. Озеро, лес и старуха. Приходи ко мне — велела старуха. Не то, умрет тот, кого ты любишь.
Мороз прошел по коже Христи. На миг показалось ей, что темнота хаты ожила и зашевелилась. Холодными пальцами Христя наложила на себя святой крест и прижалась к матери.
— Мама моя не знала — куда идти. И что за сон, тоже не знала. А за два дня перед свадьбой понесли кони хозяйские. Карпо на козлах был. Хозяин успел спрыгнуть, а Карпо нет. Упал вместе с бричкой и сломал себе шею. И осталась мама моя без любимого. Вышла замуж уж после, за того, кто посватался первым.
Христя вспомнила бабушку Мотрю, суровую и строгую, с поджатыми губами и впалыми глазами, поежилась. Ни слова доброго, ни взгляда ласкового не видала от нее Христя.
— Меня мама выдала замуж за того, кого сама для меня присмотрела. На вечорницы меня не пускала, и с парубками песен я не пела. Яким, отец твой, добрый и трудолюбивый оказался, и жилось мне с ним хорошо. Пока не родился Грыць.
Темнота опять вздрогнула. Христя затрепетала.
— Грыцю минуло семь лет, как мне первый раз приснился сон. Только мне снился высокий чернобровый парубок в широких штанах. Стоял он около озера и глядел на меня. А после появилась страшная старуха и велела прийти к ней, иначе погибнет тот, кого я люблю. Никому не говорила я о снах. Ходила в церковь, ставила свечи.
Мать вздохнула, вытерла слезы и изменившимся голосом сказала:
— После Пасхи утонул мой Грыць. И сны больше не снились.
Темнота тяжестью легла на плечи Христины.
Мать взглянула на нее, коротко сказала:
— Прокляты все женщины в нашем роду. Любой мужчина, которого они полюбят, умрет. Жених ли, сын любимый. Не знаю, откуда это нам и за что. Видать, тяжкие грехи на нашем роду лежат. И если ты любишь кого-то — отступись. Может, сбережешь жизнь любимому.
Мать всхлипнула, тихо добавила:
— Лучше было бы мне отнести Грыца в церковь и подкинуть, как только он родился… Жив был бы мой мальчик, хоть и не со мной… Поднялась и залезла на печь.
Не спала Христя до утра. Холод заполз к ней в душу, и, как ледяная вода в весеннем озере, топил жар сердца. Не быть ей с Федором. Не родить деток, на него похожих, не жить до самой старости вместе. Нет, не станет она причиной его гибели. Отпустит на свободу.
Не люблю я тебя, Федор. Не люблю. Не мил ты мне, и не пойду за тебя. Уходи, постылый… И Христя горькими слезами заплакала в подушку. Но темнота хаты глушила девичьи рыдания, и лишь в окошко подслеповато заглядывал ущербный месяц.
— Отказала она мне… — со вздохом произнес Федор, садясь на лаву.
В низенькой хате сумрак скрадывал очертания покосившейся печи и темных полатей, на которых сидела старая Орыся, его крестная мать. Федор приходил иногда к ней за советом. Но Орыся так стара стала, что иногда не слышала его слов, только кивала головой. Федор носил ей воду из колодца, протапливал печь и оставлял еду — хлеб, молоко, вареную картошку. На праздники — колечко колбасы да горшок сметаны. Но сегодня ноги сами принесли его в эту темную хату. Больше некому высказать горе, некому облегчить душу. Да и совета спросить не у кого. Хотя, что может присоветовать старая глуховатая Орыся?
— Отказала мне Христина Заглоба. А я люблю ее, так люблю, что вот тут как огнем печет… — стукнул Федор по груди кулаком.
— И почему? За что? Может, денег у меня мало? Так я заработаю. Земля у меня есть — это главное. Скотина есть. Или другой кто появился у дивчины? Так скажи, не томи душу. А то — не люблю, уходи. У тебя, хрещена Орыся, горилка где-то была… Выпью я… Федор, было, поднялся, чтоб залезть в погреб, но Орыся, сидевшая на полатях, вдруг заговорила:
— Это которая Христина? Уж не Якима Заглобы дочь?
Страница 2 из 7
