Одиночество

— Одну ложку, — я присаживаюсь на табурет и наблюдаю за белым эмалированным чайником. За тем, как голубые лепестки пламени делают массаж его днищу и толстым бокам. Как внутри шумит вода, готовясь вырваться в виде пара через продолговатый носик. От этого зрелища клонит в сон, но спать нельзя. Эта квартира — она как болото. Чуть зазеваешься и навсегда останешься здесь. Слишком уютно и тепло. Это засасывает.

— У меня только зеленый. Ничего? — девчонка словно извиняясь, показывает мне стеклянную банку с сухими тонкими листочками чая.

— Пойдет, — разрешаю я царственным жестом, а сам думаю: зачем так сделал? Ведь я люблю зеленый чай. Но ответил, будто делаю одолжение.

Смотрю, как эта дуреха суетится, засыпая заварку в чайник. Как она достает из подвесного шкафчика коробку с овсяным печеньем. Раскладывает его в глубокую суповую тарелку и ставит в центр подоконника, точно дорогое угощение.

А я, вместо того, чтобы быть благодарным за гостеприимство, хочу взять и отрезать ее волосы. Не очень коротко, до плеч. И обязательно перекрасить их в нормальный цвет. Сейчас у девчонки слишком тонкие мышиные волосы. Нет, конечно же, не мышиные. Обычные русые. Если честно, я вообще не представляю, как выглядит мышиный цвет. Просто к ее волосам очень подходит это прилагательное. По крайней мере, если бы можно было для этого слова придумать новое определение, я бы придумал именно такое. Мышиный — цвет, характерный для волос, выглядящих тускло и убого.

Да. Вот так я бы и сформулировал.

У нее слишком тонкие волосы. И слишком длинные. Поэтому кажется, что волос много и они везде. На плечах, груди, спине, руках. Их слишком много.

— Знаешь, а тебе бы подошло каре, — произношу я безразличным тоном. Делаю вид, что смотрю в окно. А сам краем глаза внимательно слежу за ее реакцией.

Девчонка не меняется в лице. Она продолжает сосредоточенно расставлять ложки, и сахарницу, и клубничное варенье в розетке. И зачем-то достает батон и кладет его на разделочную доску.

— Ты слышишь? Я говорю, что тебе надо сделать каре! — упрямо повторяю я. Так громко, чтобы она не могла игнорировать мои слова.

А девчонка лишь поднимает на меня свои большие такие же мышиные глаза и улыбается.

— Каре! Вот досюда! — ребром ладони я показываю отметку чуть выше плеча.

Молчит. Смотрит на меня, улыбается и молчит.

И эта невозможность узнать, что она в данный момент думает, убивает больше всего.

Я вскакиваю и трясу ее за плечи:

— Я хочу отрезать твои чертовы волосы! Понимаешь? Отрезать!

Вижу, как ее лицо наконец-то меняется! Улыбка исчезает. Вместо нее появляется гримаса ужаса и отвращения.

Она делает шаг назад и отстраняется.

Теперь девчонка меня боится.

О да. Я как всегда молодец. Добился своего. Хотел получить реакцию и получил. Доволен, кретин?

Мне стыдно перед художницей. И я даже не понимаю, за что взъелся на ее волосы.

— Прости, — тихо произношу я.

Вновь никакой реакции.

— Мне лучше уйти.

Говорю это, а сам надеюсь, что, может быть, она остановит. Скажет: «Все нормально, я не обижаюсь. Оставайся».

Молчит.

И ведь мне-то не хочется уходить. Все что мне надо — чтобы она простила меня за эту дурацкую выходку. А она продолжает испуганно наблюдать, как я подхожу к входной двери.

В этот момент мне хочется увязнуть в ее болоте кухонного тепла. Остаться на ее островке. Пить чай, есть овсяное печенье, помогать развешивать на стене картины. Мне даже грезится, как я приколачиваю на кухне полку, чтобы она могла расставить посуду.

Сейчас я согласен на что угодно. Только бы не на улицу.

— Пока, — говорю и ругаю себя за излишнюю театральность. Следовало уйти, не проронив ни слова. Я все порчу излишней болтовней.

Еще с секунду мешкаюсь, делая вид, что не могу открыть замок. А потом, когда ждать больше нечего, распахиваю дверь и выхожу в прохладную сырость улицы.

Дохожу до перекрестка.

Хорошее место. С одной стороны оно находится на изрядном удалении от художницы — пусть не думает, что я нарочно ошиваюсь возле ее дома. А с другой — если девчонка все же передумает — я сразу об этом узнаю.

Сижу, кручу в руках сигарету. Верчу ее так и этак. Белая тонкая бумага, под которой едва проступают мелкие листочки табака. К ней приятно прикасаться. Проводить пальцем вдоль сигареты. А вот ее окончание — этот жизнерадостно-оранжевый фильтр — раздражает. Есть в нем что-то противоестественное. Он должен быть черным, темно-синим, на крайний случай вычурно-бордовым, но никак не оранжевым. Отрываю его и бросаю точно в витрину парикмахерской. Фильтр мягко ударяется о стекло и падает, как подбитая птица, на землю.

Я делаю глубокую затяжку. Вместе с никотином в горло попадает прохладная струйка воздуха.

Сейчас бы еще кофе.