Одиночество

Крепкого, без сахара. Но я не знаю где в этом районе находится кофейня. А отправляться на ее поиски лень.

Девчонка так и не выходит из своего убежища.

Дура.

А ведь я был уверен, что в этот раз мне повезет.

Она казалась почти нормальной.

Память тут же заботливо напоминает о других оставшихся. Девка, живущая в супермаркете, которая едва не прирезала меня ножом. Гитарист из подвала с ярко-синими волосами. Продавец из антикварной лавки, увешанный часами.

Лампочный мальчик в этой компании самый двинутый.

Помню, я вначале обрадовался, увидев свет в его окнах. И почти свихнулся от счастья, когда убедился, что мне не примерещилось, что это не ошибка. Что в доме на самом деле обитает человек. Живой. Настоящий. Это был первый из оставшихся, которого я встретил. Светловолосый мальчишка с тощими руками и в растянутом сером свитере. Ноги — будто у цапли — тонкие, длинные, обтянутые черными джинсами. Босые ступни покраснели от холода. И лет ему где-то двенадцать-тринадцать. Может и меньше. Стоит посреди комнаты, глазами хлопает, а вокруг светильники, люстры, торшеры. И все это светится, горит.

Я к этому парню: «Привет!» — радостный, счастливый. Только что обниматься не лезу. Еще бы — недели две людей не видел. Уже и надежду потерял. Думал один такой остался.

Это я уже потом понял, что есть и другие. И что в каком-то смысле я один.

Что-то случилось с их котелками. Перестали соображать. То ли от пережитого умом тронулись, то ли выжили как раз потому, что изначально были тронутыми.

Но про это я гораздо позже додумался. А тогда считал, что передо мной такой же уцелевший, как и я. Верил, что он так же рад нашей встрече, что теперь-то вдвоем будет легче.

А лампочный мальчик все так же стоит по среди светильников и молча таращится на меня. Глаза у него такие круглые, пустые.

Иногда так бывает, что ты раз — и все понял. Все и сразу. Вот и я в тот момент только глянул в его глаза и догадался: он спятил. Съехал с катушек. Тронулся умом. Рехнулся.

И не надо к нему подходить. И говорить с ним тоже не надо. Самое умное — убраться как можно скорее, пока безумие не перекинулось и на меня.

Я осторожно, небольшими шажками попятился назад, к выходу, не сводя взгляда с лампочного мальчика. До того мне не доводилось сталкиваться с психами. Я лишь знал, что есть тихие, а есть буйные. Буйных пеленают в смирительные рубашки и вкалывают успокоительное. Чтобы на людей не бросались.

Вот все, что я знал.

Пятясь, я почти дошел до двери, когда нога зацепилась за провод. Там этих проводов по всему полу было. Лежали черными дохлыми змеями. Настоящий серпентарий. Как было не запнуться?

Я пошатнулся, замахал руками. Дернулся. Провод натянулся, а затем торшер, к которому этот провод крепился, рухнул на пол.

В следующую секунду я вздрогнул от резкого воя, разорвавшего маленькую комнату.

Лампочный мальчик орал. Голос у него был такой высокий, надрывный. От этого воя мороз пробирал по коже. Будто тебе нерв выдирали из зуба. Настолько долго и мучительно, что хотелось умереть.

— Заткнись! — кричал я, закрывая уши.

— Заткнись! Заткнись! Заткнись!

Но этот псих продолжал вопить. Он раскачивался и вопил все громче и громче. Так, что барабанные перепонки не выдерживали. Я буквально чувствовал, как моя голова раскалывается от крика.

Я сбежал из дома. И бежал до тех пор, пока вопль не перестал меня преследовать.

Иногда мне кажется, что прежде чем сбежать, я задушил мальчишку. Тем самым проводом. Накинул черный кабель ему на шею и душил до тех пор, пока двинутый не сдох. И лишь затем покинул дом.

Встреча с лампочным мальчиком произошла настолько давно, что теперь я с трудом различаю разницу между тем, что случилось на самом деле, и собственными фантазиями.

Мне кажется, что однажды придет день, когда я поверю, что на самом деле убил его.

Сигарета возвращает меня из задумчивости: упавший пепел жжет пальцы. Я сдуваю его и делаю последнюю затяжку, прежде чем выбросить истлевший окурок.

На другом конце улицы замечаю движение.

Поднимаюсь на ноги, надеясь, что, может быть, девчонка вышла из своего убежища.

Но нет. Это всего лишь мертвуха.

Потрепали они мне нервы в свое время. Долго я к ним привыкал.

Бывало, стоишь посреди дороги, думаешь о чем-то своем или витрины разглядываешь. И вдруг краем уха слышишь едва различимый шорох. Поворачиваешься, а мимо тебя движется мертвуха. Лицо старушечье, морщинистое. На голове платок серый повязан, тело в пальто закутано. Ноги мелко семенят по земле.

В глаза мертвухе лучше не смотреть. От этого сердце леденеет, и желудок в тугой узел сжимается. Стоишь, точно ходить разучился, а мертвуха разглядывает тебя. Недобро так. Знает, что ты сделать ничего не можешь.