С утра небо было васильковое, летнее, даже редкие космы облаков на нем казались клочьями тополиного пуха. Часам к десяти они, правда, сгустились, и Ксана, выходя, захватила с собой зонт. Первые капли ударили прежде, чем она добралась до метро, но зонт Ксана раскрывать не спешила, уверенная, что дождик только шутит. Выйдя на станции Университетской, увидела прежнее, утреннее небо над головой и — мокро-черный, будто из шланга политый асфальт.
Добавить в моё избранное
21 мин, 31 сек 19832
Он весь — огромный зал, белый, с колоннами, уходящими к потолку высокому, как в крытом стадионе. Стен не видно. В зале никого, совсем тихо.
«Я сейчас пойду домой. Просто спущусь вниз — и домой. Впрочем, я ведь сплю сейчас. Но все равно страшно».
Шестой этаж уже обычный, серый и скучный. На стене студенческая газета. В треть полосы рисунок: улыбающийся парень за руку со скелетом. Надпись: «Студент! Помни, что, помогая им, ты помогаешь человечеству!» Висят плакаты — словно в поликлинике: полушария мозга… глаз в поперечном разрезе… печень… сердце… На пятом — вплотную к лестнице решетка из толстых ржавых прутьев. За решеткой коридор. Темный.
Два лестничных пролета Ксана преодолела бегом. Наконец четвертый этаж, там тоже коридор, но без решетки. Ну их всех, здесь она учиться не будет. Еще несколько ступенек вниз — и остановилась: вдруг стало темно.
Окна кончились.
Ксана спустилась еще ниже, остановилась на промежуточной площадке. Внизу — черным-черно. Вверху (Ксана обреченно оглянулась) очертания лестницы и четвертого этажа виднеются зыбко, как в тумане.
Она сделала шаг, другой… И на третьей ступеньке чернота, рывком придвинувшись, поглотила ее.
— Э-эй!
Никто ее не услышит здесь. Уже в двух шагах голос истаивает, превращается в писк.
Едва удерживаясь на самом краю нерассуждающей паники, она развернулась. Преувеличенно спокойным шагом поднялась на четвертый этаж. Вот же, все видно: лестница, ведущая вниз. И окно там есть, никуда не делось!
Но стоит спуститься на… раз, два… шесть ступенек — и открывается поджидающая внизу тьма.
… На четвертом этаже был один-единственный коридор: слева — двери, справа — окна. И стрелка-указатель на стене «К приемной комиссии». Все правильно, не волнуйся, Оксаночка, ты ведь за этим сюда и пришла, да?
Вот только двери вскоре закончились, остались лишь окна по другую сторону. Ксана долго шла вдоль голой стены, потом побежала, успела сбить дыхание, снова перешла на шаг — а коридор, прямой, без поворотов, все длился и длился, бесконечный.
«Мне не страшно. Мне совсем не должно быть страшно! Не должно! Нет!» Снаружи пролетел голубь. Ксана невольно повернулась, сделала шаг вправо… облокотилась на подоконник…«На окно снаружи села птица. Ксана совсем маленькая, ей шесть лет, она сидит за столом и болтает ногами.»
— Вон смотри: голубь, — говорит тетя Надя.
— Давай его покормим.
— Сегодня пойдем на улицу и возьмем крошек. Голубей кормить хорошо. Может быть, голубь — это душа умершего человека.
— Мам-Надь! А что значит — человек умер? — Ксана уже знает, что люди иногда умирают, но ей совершенно неизвестно, как это происходит.
— Не называй меня «мам-Надь», а то мама обидится.
Мама — в смысле, Ксанина. Мама не любит тетю Надю, потому что это сестра не ее, а папы.
Лучше бы мама домой никогда не приходила, думает Ксана. Лучше бы жила отдельно, а мы с мам-Надей отдельно«.»
Она тряхнула головой. Да вот же выход из коридора, почти рядом!
Ксана подошла, взялась за ручку и открыла дверь.
… И открыла дверь.
… И открыла дверь.
… И открыла ее еще раз.
… И снова взялась за ручку и открыла дверь.
… И открыла… Голос над ухом произнес:
— Не надоело? Давай помогу.
Это та девица, Дора. Шагнула к двери и потянула за ручку. Створка открылась, за ней лестница — узкая, пустынная.
Ксана разлепила губы, толком не зная, что скажет, но Дора ее опередила:
— Молчи пока. Если заговоришь сейчас — опять встрянешь в кольцо, вытаскивай тебя потом, кстати… Ксана и не была уверена, что может выговорить хоть слово.
— Я уж и сама беспокоилась, как ты, — пояснила Дора на лестнице.
— Пошла за тобой на четвертый этаж. Кстати, нельзя помогать, это против правил, так что ты об этом не трепись, ладно? Ну вот, пошла… и вижу — ты застряла.
Они спустились на этаж ниже. Ксана достаточно пришла в себя, чтобы осознать: они в университетском здании, в пятом корпусе. Идут по коридору, такому же, что и перед… перед ловушкой. Унылые стены, двери слева, окна справа. Тишина, никого. И еще эта кобыла из лифта, как ее, идет рядом, говорит не переставая… о каком-то «кольце»… о том, что нельзя помогать… о… — И угораздило же меня сюда поступить! Неприятное заведение… Нет, вру. Весело здесь, хотя и жутко. Эти лифты еще проклятые. Мне сестра старшая, когда звала поступать, сказала: одна вероятность из миллиона. Ну что ж, я подумала: оно и в жизни так бывает, кстати. Идешь по улице, споткнулась, сломала шею — один из миллиона… Хрен тебе — из миллиона! Цифр-то четыре! Из десяти тысяч, это совсем другой расклад. Вот двери — да, из миллиона. Они только в миллионном случае кого-то прищелкивают… ну, придавливают… ну, ломают… Не эти двери, ты не думай. У этих особая закавыка. Другие, которые обычные.
«Я сейчас пойду домой. Просто спущусь вниз — и домой. Впрочем, я ведь сплю сейчас. Но все равно страшно».
Шестой этаж уже обычный, серый и скучный. На стене студенческая газета. В треть полосы рисунок: улыбающийся парень за руку со скелетом. Надпись: «Студент! Помни, что, помогая им, ты помогаешь человечеству!» Висят плакаты — словно в поликлинике: полушария мозга… глаз в поперечном разрезе… печень… сердце… На пятом — вплотную к лестнице решетка из толстых ржавых прутьев. За решеткой коридор. Темный.
Два лестничных пролета Ксана преодолела бегом. Наконец четвертый этаж, там тоже коридор, но без решетки. Ну их всех, здесь она учиться не будет. Еще несколько ступенек вниз — и остановилась: вдруг стало темно.
Окна кончились.
Ксана спустилась еще ниже, остановилась на промежуточной площадке. Внизу — черным-черно. Вверху (Ксана обреченно оглянулась) очертания лестницы и четвертого этажа виднеются зыбко, как в тумане.
Она сделала шаг, другой… И на третьей ступеньке чернота, рывком придвинувшись, поглотила ее.
— Э-эй!
Никто ее не услышит здесь. Уже в двух шагах голос истаивает, превращается в писк.
Едва удерживаясь на самом краю нерассуждающей паники, она развернулась. Преувеличенно спокойным шагом поднялась на четвертый этаж. Вот же, все видно: лестница, ведущая вниз. И окно там есть, никуда не делось!
Но стоит спуститься на… раз, два… шесть ступенек — и открывается поджидающая внизу тьма.
… На четвертом этаже был один-единственный коридор: слева — двери, справа — окна. И стрелка-указатель на стене «К приемной комиссии». Все правильно, не волнуйся, Оксаночка, ты ведь за этим сюда и пришла, да?
Вот только двери вскоре закончились, остались лишь окна по другую сторону. Ксана долго шла вдоль голой стены, потом побежала, успела сбить дыхание, снова перешла на шаг — а коридор, прямой, без поворотов, все длился и длился, бесконечный.
«Мне не страшно. Мне совсем не должно быть страшно! Не должно! Нет!» Снаружи пролетел голубь. Ксана невольно повернулась, сделала шаг вправо… облокотилась на подоконник…«На окно снаружи села птица. Ксана совсем маленькая, ей шесть лет, она сидит за столом и болтает ногами.»
— Вон смотри: голубь, — говорит тетя Надя.
— Давай его покормим.
— Сегодня пойдем на улицу и возьмем крошек. Голубей кормить хорошо. Может быть, голубь — это душа умершего человека.
— Мам-Надь! А что значит — человек умер? — Ксана уже знает, что люди иногда умирают, но ей совершенно неизвестно, как это происходит.
— Не называй меня «мам-Надь», а то мама обидится.
Мама — в смысле, Ксанина. Мама не любит тетю Надю, потому что это сестра не ее, а папы.
Лучше бы мама домой никогда не приходила, думает Ксана. Лучше бы жила отдельно, а мы с мам-Надей отдельно«.»
Она тряхнула головой. Да вот же выход из коридора, почти рядом!
Ксана подошла, взялась за ручку и открыла дверь.
… И открыла дверь.
… И открыла дверь.
… И открыла ее еще раз.
… И снова взялась за ручку и открыла дверь.
… И открыла… Голос над ухом произнес:
— Не надоело? Давай помогу.
Это та девица, Дора. Шагнула к двери и потянула за ручку. Створка открылась, за ней лестница — узкая, пустынная.
Ксана разлепила губы, толком не зная, что скажет, но Дора ее опередила:
— Молчи пока. Если заговоришь сейчас — опять встрянешь в кольцо, вытаскивай тебя потом, кстати… Ксана и не была уверена, что может выговорить хоть слово.
— Я уж и сама беспокоилась, как ты, — пояснила Дора на лестнице.
— Пошла за тобой на четвертый этаж. Кстати, нельзя помогать, это против правил, так что ты об этом не трепись, ладно? Ну вот, пошла… и вижу — ты застряла.
Они спустились на этаж ниже. Ксана достаточно пришла в себя, чтобы осознать: они в университетском здании, в пятом корпусе. Идут по коридору, такому же, что и перед… перед ловушкой. Унылые стены, двери слева, окна справа. Тишина, никого. И еще эта кобыла из лифта, как ее, идет рядом, говорит не переставая… о каком-то «кольце»… о том, что нельзя помогать… о… — И угораздило же меня сюда поступить! Неприятное заведение… Нет, вру. Весело здесь, хотя и жутко. Эти лифты еще проклятые. Мне сестра старшая, когда звала поступать, сказала: одна вероятность из миллиона. Ну что ж, я подумала: оно и в жизни так бывает, кстати. Идешь по улице, споткнулась, сломала шею — один из миллиона… Хрен тебе — из миллиона! Цифр-то четыре! Из десяти тысяч, это совсем другой расклад. Вот двери — да, из миллиона. Они только в миллионном случае кого-то прищелкивают… ну, придавливают… ну, ломают… Не эти двери, ты не думай. У этих особая закавыка. Другие, которые обычные.
Страница 3 из 7
