С утра небо было васильковое, летнее, даже редкие космы облаков на нем казались клочьями тополиного пуха. Часам к десяти они, правда, сгустились, и Ксана, выходя, захватила с собой зонт. Первые капли ударили прежде, чем она добралась до метро, но зонт Ксана раскрывать не спешила, уверенная, что дождик только шутит. Выйдя на станции Университетской, увидела прежнее, утреннее небо над головой и — мокро-черный, будто из шланга политый асфальт.
Добавить в моё избранное
21 мин, 31 сек 19835
Валентин Палладьевич…» Валентин» — тоже не вспомнить,» Палладий» —» защитник«, относящийся к Афине Палладе, ее функция.» Леонора» — что-то вроде» милосердная«. А старушку как звали? Анна Николаевна?»
Ксана давно миновала ту стадию, когда действовал страх. Теперь пробудилось любопытство.
— А чему здесь учат? — спросила она.
— И зачем нужна связь с…?
Аполлинарий оглянулся через плечо.
— А ты как думала, о них забывать полагается? Носишь на кладбище цветочки, ухаживаешь за могилками… Этого хватит, по-твоему? Это только полумеры… Представляешь, что будет, если все они наружу полезут? Чтоб такого не случилось, и нужно разговаривать с ними. Успокаивать, то да сё… — Куда мы идем? — спросила Ксана с растущим напряжением.
— У нас в подвале один из входов… Или выходов, если хочешь. Это смотря с какой стороны… Ладно, не забивай себе голову.
Ксана помолчала. Они все шли и шли, лестница так же тянулась и тянулась.
— А почему лестница не сворачивает? Мы ведь уже давно за пределы корпуса вышли.
— Мы и есть за пределами. Давно, — ответил Аполлинарий не совсем понятно.
Именно на этих словах они вошли в проем.
Огромный зал, почти нет освещения. Весь пол заменяет горизонтальная решетка, а вокруг — как бы идущие по гребню тропки, выложенные кафелем или мрамором. За решеткой шипит, стонет, хохочет и взвывает сине-белая шевелящаяся масса. Иногда Ксане кажется, что она различает отдельные силуэты. Хотя это, наверно, только кажется.
Она и лаборант стояли на одной из таких тропок. Ксана отшагнула было назад — но никакого «назад» нет.
— Вот, будоражатся… — сказал Аполлинарий.
— И надо им чего-то, и надо. И бродят, и носятся. И рты задирают, как рыбки в аквариуме. Вроде корма им нужно подсыпать. Не разумнее, чес-слово.
Уверенно шагая по мраморной вымостке, Аполлинарий стал огибать решетку. Ксана шла за ним, точно привязанная.
У противоположного края стоят трое людей — темно, толком не разглядеть. Один наклонился, уперев руки в колени.
— Практиканты, — пояснил Аполлинарий.
Дальняя стена зала. Несколько дверей. В одну из них вошли Аполлинарий и Ксана.
Небольшое помещение, тоже полутемное. Решетка маленькая, под ней, как и в зале, — живая волна. Неживая. Хохочут, визжат, нечленораздельно вскрикивают. И трясут решетку.
— Смотри на них. Боишься? — лаборант, не дожидаясь ответа, достал из кармана связку ключей. И (Ксана вскрикнула) заскрежетал замком.
— Да что ты вопишь, — сказал Аполлинарий, — они сами решетку не поднимут, на ней Печать. Главное, чтобы ты им не помогла. Не поднимешь?
Теперь он глядел на Ксану пристально, выжидающе. И Ксана спросила:
— Это и есть последнее испытание? Ну, экзамен?
Лаборант молча кивнул.
— Конечно, не подниму. Отчего бы я вообще стала им помогать?
— Все так говорят.
— Аполлинарий уже смотрел как бы сквозь Ксану, без любопытства.
— Это только кажется просто… Ну, ты предупреждена. Я сейчас выйду на десять минут, ровно на десять. Стой, наблюдай, не двигайся с места. Когда начнется — держись.
Он вышел, бросив:
— И помни: не выдержишь… Не договорил. Дверь за ним захлопнулась.
А эти двери, которые здесь, они с закавыкой? Или… или из «один шанс на миллион»?
Ксана сказала себе, что на решетку и тех, кто за ней, смотреть вообще не будет, ни за что — и тут же прикипела взглядом, уставилась в ледяной водоворот. Зрелище отталкивало и завораживало. Чем дальше, тем легче было различать отдельные силуэты… лица с размытыми чертами… Ксана наклонилась и тоже, как делали практиканты, уперла руки в колени; потом присела на корточки. Мертвые поют — слитным хором, в странном ритме. Они о чем-то просят? О чем?
И вдруг этот ритм нарушается, рвется круговорот пляшущих движений, распадается хоровод. Отступают синие и белые силуэты, что-то вклинивается между ними — давно, щемяще знакомое. Ласковый, тихий голос, запах трав, голубые глаза… — Тетя Надя! Мам-Надь!
Ксана бросилась и неловкими, трясущимися руками стала поднимать решетку; отыскать зазор было трудно — сломала ноготь, но подняла.
И сине-белое поглотило ее.
Наступила тьма.
Метро, поезд. Ксана прижата к дверям; монотонно выстукивают колеса. Усталость затыкает уши, давит на веки — а глаза прикрыть нельзя. Да, никак нельзя, думает Ксана.
Сквозь усталость, точно сквозь вату, слабо доносятся голоса.
— … Около минуты на Холоде — это да, уже опасно. А секундные контакты — нет… — … А я уж волноваться начал… — … Ничего не случилось. Да и случиться не могло. Пойми, Аполлир… всегда запинаюсь… не зря же я спустился туда вслед за вами. Не зря стоял за дверью и тебя держал на подхвате… Да что она, в самом-то деле?
Ксана давно миновала ту стадию, когда действовал страх. Теперь пробудилось любопытство.
— А чему здесь учат? — спросила она.
— И зачем нужна связь с…?
Аполлинарий оглянулся через плечо.
— А ты как думала, о них забывать полагается? Носишь на кладбище цветочки, ухаживаешь за могилками… Этого хватит, по-твоему? Это только полумеры… Представляешь, что будет, если все они наружу полезут? Чтоб такого не случилось, и нужно разговаривать с ними. Успокаивать, то да сё… — Куда мы идем? — спросила Ксана с растущим напряжением.
— У нас в подвале один из входов… Или выходов, если хочешь. Это смотря с какой стороны… Ладно, не забивай себе голову.
Ксана помолчала. Они все шли и шли, лестница так же тянулась и тянулась.
— А почему лестница не сворачивает? Мы ведь уже давно за пределы корпуса вышли.
— Мы и есть за пределами. Давно, — ответил Аполлинарий не совсем понятно.
Именно на этих словах они вошли в проем.
Огромный зал, почти нет освещения. Весь пол заменяет горизонтальная решетка, а вокруг — как бы идущие по гребню тропки, выложенные кафелем или мрамором. За решеткой шипит, стонет, хохочет и взвывает сине-белая шевелящаяся масса. Иногда Ксане кажется, что она различает отдельные силуэты. Хотя это, наверно, только кажется.
Она и лаборант стояли на одной из таких тропок. Ксана отшагнула было назад — но никакого «назад» нет.
— Вот, будоражатся… — сказал Аполлинарий.
— И надо им чего-то, и надо. И бродят, и носятся. И рты задирают, как рыбки в аквариуме. Вроде корма им нужно подсыпать. Не разумнее, чес-слово.
Уверенно шагая по мраморной вымостке, Аполлинарий стал огибать решетку. Ксана шла за ним, точно привязанная.
У противоположного края стоят трое людей — темно, толком не разглядеть. Один наклонился, уперев руки в колени.
— Практиканты, — пояснил Аполлинарий.
Дальняя стена зала. Несколько дверей. В одну из них вошли Аполлинарий и Ксана.
Небольшое помещение, тоже полутемное. Решетка маленькая, под ней, как и в зале, — живая волна. Неживая. Хохочут, визжат, нечленораздельно вскрикивают. И трясут решетку.
— Смотри на них. Боишься? — лаборант, не дожидаясь ответа, достал из кармана связку ключей. И (Ксана вскрикнула) заскрежетал замком.
— Да что ты вопишь, — сказал Аполлинарий, — они сами решетку не поднимут, на ней Печать. Главное, чтобы ты им не помогла. Не поднимешь?
Теперь он глядел на Ксану пристально, выжидающе. И Ксана спросила:
— Это и есть последнее испытание? Ну, экзамен?
Лаборант молча кивнул.
— Конечно, не подниму. Отчего бы я вообще стала им помогать?
— Все так говорят.
— Аполлинарий уже смотрел как бы сквозь Ксану, без любопытства.
— Это только кажется просто… Ну, ты предупреждена. Я сейчас выйду на десять минут, ровно на десять. Стой, наблюдай, не двигайся с места. Когда начнется — держись.
Он вышел, бросив:
— И помни: не выдержишь… Не договорил. Дверь за ним захлопнулась.
А эти двери, которые здесь, они с закавыкой? Или… или из «один шанс на миллион»?
Ксана сказала себе, что на решетку и тех, кто за ней, смотреть вообще не будет, ни за что — и тут же прикипела взглядом, уставилась в ледяной водоворот. Зрелище отталкивало и завораживало. Чем дальше, тем легче было различать отдельные силуэты… лица с размытыми чертами… Ксана наклонилась и тоже, как делали практиканты, уперла руки в колени; потом присела на корточки. Мертвые поют — слитным хором, в странном ритме. Они о чем-то просят? О чем?
И вдруг этот ритм нарушается, рвется круговорот пляшущих движений, распадается хоровод. Отступают синие и белые силуэты, что-то вклинивается между ними — давно, щемяще знакомое. Ласковый, тихий голос, запах трав, голубые глаза… — Тетя Надя! Мам-Надь!
Ксана бросилась и неловкими, трясущимися руками стала поднимать решетку; отыскать зазор было трудно — сломала ноготь, но подняла.
И сине-белое поглотило ее.
Наступила тьма.
Метро, поезд. Ксана прижата к дверям; монотонно выстукивают колеса. Усталость затыкает уши, давит на веки — а глаза прикрыть нельзя. Да, никак нельзя, думает Ксана.
Сквозь усталость, точно сквозь вату, слабо доносятся голоса.
— … Около минуты на Холоде — это да, уже опасно. А секундные контакты — нет… — … А я уж волноваться начал… — … Ничего не случилось. Да и случиться не могло. Пойми, Аполлир… всегда запинаюсь… не зря же я спустился туда вслед за вами. Не зря стоял за дверью и тебя держал на подхвате… Да что она, в самом-то деле?
Страница 6 из 7
