Христина

На кухне — гарнитур. В комнате — старомодный диван, пара кресел, столик, тумбочка и телевизор.

Я оглянулся, куда бы кинуть кости. Честно говоря, ноги гудели, как трубы Страшного Суда, ведь даже в метро мне пришлось ехать стоя.

— Располагайся, — Христина кивнула на диван.

— И?

— Я угощу тебя дешёвеньким молдавским. Чем-нибудь вроде «Флюераш»… Если ты не возражаешь.

— Я вообще-то… — Знаю-знаю, — она махнула рукой.

— Предпочитаешь более крепкие напитки, обожаешь «Monowar» и не любишь целоваться.

— Ну, впрочем… да. А ты всегда всё и обо всех знаешь? — с подобным феноменом я столкнулся впервые, но, к собственному удивлению, воспринимал его как данность.

Возможно я был порядком оглушён её внешней привлекательностью. Либо же просто — сказывалась смертельная усталость.

— Иногда, если человек мне интересен, — как бы мимоходом призналась она и скрылась в спальне.

— Подожди минуточку.

Я ощутил жар от прилива крови.

Чёрт! Она же читает мысли. Она шарится в моей памяти, как у себя в бельевом шкафу. А мысли мои, увы, с самых первых секунд знакомства не блистали особой скромностью. Сколько же раз я уже сдёрнул с неё юбку? Да, мало ли что промелькнуло в мозгу. Этого нельзя контролировать. Просто невозможно! Что же она думает обо мне? Как судит? Она… Она же самая что ни на есть настоящая ведьма!

Et ne nos indukas in tentationem, sed libera nos a malo… — А ты потешный, — Христина улыбнулась.

— Моралист и грызёшь себя за то, чего не было. Ещё и молишься по-латыни. Кстати, я не читаю мысли. Я же не миелофон… Мы пили вино по-цивильному — из высоких фужеров. На экране вершились какие-то ужасы. Нудный, деформированный до неузнаваемости, голос переводчика подробно их комментировал. Христина просто воткнула в видак первую попавшуюся кассету. В те годы был настоящий видеобум, а домашний видеомагнитофон свидетельствовал о материальном достатке. Вероятно, о Христине было кому позаботиться. Хотя вряд ли я в тот вечер ломал об этом голову. Она мне жутко нравилась. Остальное же на этом фоне выглядело абсолютнейшей чепухой!

Хмель расслаблял, стирая неловкость и природную робость. Хозяйка медленно, но верно обретала привычную приземлённость. Настороженность таяла, как свеча. Я уже несколько раз кряду поймал себя на мысли, что ведьмы в сути те же девчонки и ничто человеческое им не чуждо. Я начал подыскивать ходы, чтобы завязать более тесные и доверительные отношения. Слишком уж она была соблазнительна, слишком.

Христина неопределенно хмыкнула и наша лёгкая беседа ни о чём вдруг перетекла в неожиданную для меня плоскость.

— Над всеми сферами-небесами есть Мрак… Мрак, который прекраснее всякого света. Люди называют его по разному: Абсолют, Космос… Мы же предпочитаем называть его по-гречески — Патер Агнотос, Отец Непознаваемый, — тихо говорила Она.

— Дочь его, София Ахамот, Премудрость Вселенной, познала бытие и омрачилась, и восскорбела. И сын её скорби был Иальдаваоф, Бог созидающий.

Я смотрел на неё и слушал. А что мне ещё оставалось?

— И захотел он быть один и, отпав от матери, погрузился ещё глубже, чем она, в бытие. Он создал мир из плоти, искажённый образ мира духовного, — она улыбнулась и пояснила.

— То есть, обитают в просторах Вселенной разумные психические сущности — Ангелы. Они бесплотны, но могущественны. Они зачинатели жизни. Иальдаваоф старейший из них. Он решил покорить Вселенную. А когда этого у него не вышло, он задался целью населить Землю. Он создал Человека, который должен был отразить величие творца и свидетельствовать о его могуществе.

С каждым словом Христина вновь отдалялась от меня. Приземлённость осыпалась, как старая штукатурка. Она вновь превращалась в ведьму. Нет, даже страшнее — в Жрицу.

— Но сподвижники Иальдаваофа, его Ангелы, сумели вылепить из праха только бессмысленную громаду плоти, бессловесную, пресмыкающуюся как червь. Они не знали секрета воссоздания разума, — продолжала Христина, воодушевлённо развивать мысль.

— И, когда привели её к царю своему, Иальдаваофу, дабы он вдохнул в неё «я», София сжалилась над Человеком. Она отомстила сыну скорби и подменила формулы. Так Иальдаваоф, к ужасу своему, сотворил Ангела — равного ему в силе и могуществе. Адам-Кадмон называли его древние.

Тёмные, серые глаза её, казалось, сияли, светились изнутри каким-то таинственным, внеземным пламенем. Голос завораживал. Она была прекрасна. Прекрасна и недосягаема, как утренняя звезда… Я просто смотрел, любовался и слушал.

Был Советский Союз. Религия возбранялась, причём всякая, кроме веры в дедушку Ленина и светлое будущее. Остальное было признанным «опиумом для народа». О сектантах я читал в книжках и был в курсе всех их злодейств. Однако, некоторый тип людей устроен загадочно. Думаю, что я имею честь принадлежать к их чину… Запретный плод сладок!