Христина

И в этом я солидарен с Адамом.

Мною обуяло любопытство.

Я вырос в среде атеистов. Я не верил ни в бога, ни в чёрта. Но внутренне, подспудно ощущал, что в окружающем мире что-то не так. Не всегда и не везде действуют законы физики. Далеко не всё укладывается в простые химические формулы. Существует нечто необъяснимое и неуловимое. Нечто запредельное, неподвластное разуму. Но я хотел знать.

Я искал ответ в запретных тогда книжках. Я уже имел весьма чёткое представление о Библии. Хотя никогда не мыслил её тексты как истину в последней инстанции. Я всегда был в лагере сомневающихся.

Но Христина… Казалось, она открывала для меня нечто ещё более древнее, более причудливое и заповедное. Она призывала взглянуть на мир другими глазами. Глазами Непримиримых.

Это гораздо позже, много лет спустя, я узнал, что она всего лишь прилежно изложила мне предание александрийских офитов, Посвящённых, поклоняющихся Женщине и Змию… Тогда же из уст её нисходило Откровение.

Далее говорилось, что Человек, который должен был быть всего лишь управляемой и зависимой игрушкой, марионеткой в руках творца и его Ангелов, вдруг восстал.

Иальдаваоф струхнул не в шутку. Даже загнанная в угол крыса становится львом. Он же, бог-творец, желал быть львом в сотворённом мире.

Он обратил Землю в Ад, населил её разными опасными тварями. И туда же низверг Человека, просто вышвырнул из своей лаборатории известной, как Эдем, и оградил его всевозможными табу.

Тогда Человек утратил Ангельскую суть и стал одним из животных в Аду.

Но София Ахамот не покинула Человека в прозябании и «возлюбив, возлюбила его до конца». Она ниспослала на Землю своего Ангела, змеевидного и крылатого, Ангела Света — Люцифера.

Тот открыл людям глаза, даровал им истину.

То есть, говоря об Адаме-Кадмоне, поясняла Христина, не следует понимать, что он был в единственном экземпляре. Нет, Иальдаваоф жаден до славы и лести. Адамов-Кадмонов были сотни или тысячи… А истина Люцифера была проста.

Но о ней позже.

Люди, живущие в потёмках незнания, простые рабы. Они вынуждены блуждать в сомнениях и жить в страхе перед смертью. А смерти — нет. То, что мы называем смертью, всего лишь перерождение, смена декораций. Человек бессмертен, но и бессилен. Будучи ограничен сотнями табу и предписаний, он вынужден пресмыкаться между двух огней, зябнуть во лжи между Творцом и Разрушителем, между добром и злом, между Богом и Дьяволом. Которые в конечном счёте одно — Иальдаваоф.

Рабы опутаны паутиной лжи. Их жизнь — череда страданий. Они — черви!

Зато другие, которым открыта тайна, попирают все законы, преступают любую мораль, отрицают всякое табу. Они свободны.

Ничто не может осквернить или запятнать их. Они не возвышаются в дружбе и во зле остаются чисты, как золото в грязи. Люцифер ведёт их путями мудрости и выводит прочь из земного Ада.

Они — Люциферанты!

Сказать, что я был ошеломлён, значит, не сказать ничего.

Ещё бы!

Смерти нет! Нет законов и табу. А я? Я бессмертен и почти равен Богу. Почти… Потому, что я всё-таки червь и прозябаю в Аду. Моя жизнь — набор бессмысленных страданий. Но я уже причастен. Я слышу какие-то слова истины, заповедной тайны. Всё это было симпатично и весьма тешило моё молодое, растущее ego.

— Значит, ты не боишься смерти?

Христина задумчиво взглянула на меня. Я же в который раз поразился красоте и выразительности её тёмных, серых глаз. Она порывисто встала и жестом увлекла за собой — в святая святых, в девичью спальню.

Я обомлел. Древнее, животное и первобытное, получило импульс, стремительно наполняя тело теплом, концентрируясь внизу живота. В сладостном предвкушении я обласкал взглядом её округлые формы, но — обманулся.

То, что мне открылось, невольно сорвалось с губ в два ёмких и чётких слова:

— Древний Египет!

Череп, служивший подсвечником близ ее ложа, беззлобно скалился на табурете. Я сказал «ложе», потому что назвать это сооружение кроватью язык не повернулся. Хотя, впрочем, по назначению это и была кровать, разве что… какая-то оригинальная.

Внешне она походила на кладбищенскую оградку, с цепями на пикообразных основаниях. Сбоку, на стене, красовался венок, с жестяными цветами и траурной ленточкой. Белая вязь гласила: «Дорогой Христине — от друзей».

— Но зачем? — выдохнул я.

— Memento mori, — усмехнулась хозяйка и решительно потянула меня прочь.

Я испытал облегчение, будто бы вышел из склепа. Всякое вожделение было убито на корню. Ведь я в сути нормальный парень, не чокнутый некрофил в самом деле. Но… Но я плохо знал Христину.

Её близость, её трепетный взгляд и легкое прикосновение пронизали меня, как электричество. Неизъяснимо приятное электричество! Внутренняя дрожь, порождённая им, воскресила меня для жизни.