Дондушень — цветущий маленький городок на севере Молдовы, золотящийся ржаными полями под солнцем, был раем для проживающих в нем одиннадцати тысяч человек до прошлой осени, когда его плодородные земли окропились пролитой кровью.
Добавить в моё избранное
24 мин, 32 сек 1700
и тогда я крикнул этому ублюдку: «Вот что тебя заставляет делать твой Бог! Он заставляет тебя смотреть на то, как умирает твоя жена, и убивать своих детей! Вот так же Он сбросил в ад Люцифера, ни за что, да? Вот так же Он сбросит в ад всех праведников, которые придут к Нему! Я не хочу верить в такого Бога! Я не хочу быть Его слугой! Ты убийца! Ты убил мою мать и мою сестру!…» Виктор внезапно оборвал самого себя на полуслове и судорожно вздрогнул, словно от едва сдерживаемого плача… а потом он гордо вскинул голову, поднялся с земли, возвысившись над огнем, и громко сказал нам:
— Он пытался удержать меня около себя, но я сбежал от него, я получил свободу! Я провел на улицах этого города шесть лет, я был совершенно один, и никто бы не поверил в то, что я смогу выжить… но я знал, что я ДОЛЖЕН выжить, потому что если я умру, то кто же отомстит этой грязной церковной крысе за смерть моей матери и сестры! Кто же отомстит ИМ ВСЕМ, десяткам и сотням таких же, как он, подонков, которые истязают своих детей, которые истязают НАС! Кто это сделает, если не МЫ! И если бы мы не были сейчас вместе, здесь, на этом пшеничном поле, если бы мы не разговаривали бы сейчас друг с другом, а оставались бы вдалеке друг от друга, порознь, какой Господь сказал бы, что мы все не оказались бы на месте моей сестры, отвечайте!… «Листок третий… 12 сентября 2000 года…» Это был последний из отведенных нам дней, священный день нашего обручения. Я пришла на то золотое поле, когда часы по всему городу били одиннадцать (это было часом убийства той несчастной семнадцатилетней девушки в красном платье), окруженная пятью моими братьями и сестрами, облаченная в точно такое же одеяние цвета крови… Виктор ждал там нас всех; он стоял в центре гигантского огненного кольца, над которым в ночное небо поднимался белоснежный дым. Он был одет во все черное, как на прощальной похоронной церемонии, но под лучами Луны казалось, что от него, словно от Ангела, разливался холодный серебряный свет. Увидев нас, он протянул мне руку, и пятеро братьев и сестер встали на колени вокруг того пылающего костра, а я взяла его за руку и шагнула к нему в центр круга, прямо через огонь, и не почувствовала боли, ни единого укола. Все то, что происходило той ночью, в тот единственный час, было одновременно и первым единением двух невинных тел, и действом сатанинского шабаша, когда боль соития сильнее родовой боли, а следующее за ней наслаждение не похоже ни на что на земле, что превращает крик в тишину, свет во мрак, а движение — в инертность… это был первый и единственный раз, когда я смогла понять, что управляющий мною демон заключен не в аморфную бесполую оболочку, а в женское тело… и лишь после того, как встав с земли и прижав меня к своему горячему телу, Виктор поднял над нами пушистый сухой колосок, обагренный каплями крови, наши братья и сестры торжествующе закричали и вскочили с колен, хлопая в ладоши и протягивая к нам свои руки через алый огонь, который был укрощен ими и больше не мог причинять им боль… как объявил им Виктор и как думала я… но это была чудовищная ошибка: огонь нельзя приручить и нельзя овладеть им, огонь — это дикий зверь, огонь сродни крови, сродни красным платьям, в которых должны были встретить свою смерть и сестра моего благословенного мужа, и я сама… все, что я успела увидеть, было лишь несколько неясных силуэтов, держащих перед собой огненные цветки, а потом бросивших их сюда, прямо на золотящееся полными колосьями поле, и его мгновенно объяло еще одно пылающее кольцо, выхода из которого больше не было ни для кого из нас… мне казалось, что я умерла первой из всех нас, а потом, став уже просто душой, вырванной из плоти, беспомощно наблюдала за тем, как мой муж, мои братья и сестры сгорают в этом аду, превращаются в пепел, и я ничем не могу им помочь… но верно, Люцифер, низвергнутый с небес Христом и заточенный Им в Преисподнюю, был той ночью вместе со мной и видел все, а я видела его, не глазами, но сердцем, и я прочитала ему свою последнюю молитву, или, лучше сказать, молитвенную песню, услышанную мной очень давно, еще в детстве, когда пестрый цыганский табор проходил через Дондушень:
— Коль суждено мне жить в огне, даруй же меч, мой Боже, мне, а коль настигнет смерть меня, спаси хоть меч мой от огня… И, еще не произнеся последнего слова, я уже была убеждена в том, что он услышал меня и внял моей молитве: вся боль и весь страх исчезли в одно мгновение, и я почувствовала себя так далеко и от пожара, и от крови, и даже от смерти, как будто Сатана схватил меня и поднял на своих крыльях вверх, высоко над тем проклятым полем… «Листок четвертый… 13 сентября 2000 года…» Да, это был тот проклятый день, когда я впервые попыталась понять, что произошло… когда я впервые осмелилась осознать, что все, что мы создавали вместе, рухнуло и сгорело на ржаном поле прошлой ночью, и что я осталась одна, СОВЕРШЕННО ОДНА… последняя из семи братьев и сестер… это была правда, мучительная, невыносимая и чистая правда.
— Он пытался удержать меня около себя, но я сбежал от него, я получил свободу! Я провел на улицах этого города шесть лет, я был совершенно один, и никто бы не поверил в то, что я смогу выжить… но я знал, что я ДОЛЖЕН выжить, потому что если я умру, то кто же отомстит этой грязной церковной крысе за смерть моей матери и сестры! Кто же отомстит ИМ ВСЕМ, десяткам и сотням таких же, как он, подонков, которые истязают своих детей, которые истязают НАС! Кто это сделает, если не МЫ! И если бы мы не были сейчас вместе, здесь, на этом пшеничном поле, если бы мы не разговаривали бы сейчас друг с другом, а оставались бы вдалеке друг от друга, порознь, какой Господь сказал бы, что мы все не оказались бы на месте моей сестры, отвечайте!… «Листок третий… 12 сентября 2000 года…» Это был последний из отведенных нам дней, священный день нашего обручения. Я пришла на то золотое поле, когда часы по всему городу били одиннадцать (это было часом убийства той несчастной семнадцатилетней девушки в красном платье), окруженная пятью моими братьями и сестрами, облаченная в точно такое же одеяние цвета крови… Виктор ждал там нас всех; он стоял в центре гигантского огненного кольца, над которым в ночное небо поднимался белоснежный дым. Он был одет во все черное, как на прощальной похоронной церемонии, но под лучами Луны казалось, что от него, словно от Ангела, разливался холодный серебряный свет. Увидев нас, он протянул мне руку, и пятеро братьев и сестер встали на колени вокруг того пылающего костра, а я взяла его за руку и шагнула к нему в центр круга, прямо через огонь, и не почувствовала боли, ни единого укола. Все то, что происходило той ночью, в тот единственный час, было одновременно и первым единением двух невинных тел, и действом сатанинского шабаша, когда боль соития сильнее родовой боли, а следующее за ней наслаждение не похоже ни на что на земле, что превращает крик в тишину, свет во мрак, а движение — в инертность… это был первый и единственный раз, когда я смогла понять, что управляющий мною демон заключен не в аморфную бесполую оболочку, а в женское тело… и лишь после того, как встав с земли и прижав меня к своему горячему телу, Виктор поднял над нами пушистый сухой колосок, обагренный каплями крови, наши братья и сестры торжествующе закричали и вскочили с колен, хлопая в ладоши и протягивая к нам свои руки через алый огонь, который был укрощен ими и больше не мог причинять им боль… как объявил им Виктор и как думала я… но это была чудовищная ошибка: огонь нельзя приручить и нельзя овладеть им, огонь — это дикий зверь, огонь сродни крови, сродни красным платьям, в которых должны были встретить свою смерть и сестра моего благословенного мужа, и я сама… все, что я успела увидеть, было лишь несколько неясных силуэтов, держащих перед собой огненные цветки, а потом бросивших их сюда, прямо на золотящееся полными колосьями поле, и его мгновенно объяло еще одно пылающее кольцо, выхода из которого больше не было ни для кого из нас… мне казалось, что я умерла первой из всех нас, а потом, став уже просто душой, вырванной из плоти, беспомощно наблюдала за тем, как мой муж, мои братья и сестры сгорают в этом аду, превращаются в пепел, и я ничем не могу им помочь… но верно, Люцифер, низвергнутый с небес Христом и заточенный Им в Преисподнюю, был той ночью вместе со мной и видел все, а я видела его, не глазами, но сердцем, и я прочитала ему свою последнюю молитву, или, лучше сказать, молитвенную песню, услышанную мной очень давно, еще в детстве, когда пестрый цыганский табор проходил через Дондушень:
— Коль суждено мне жить в огне, даруй же меч, мой Боже, мне, а коль настигнет смерть меня, спаси хоть меч мой от огня… И, еще не произнеся последнего слова, я уже была убеждена в том, что он услышал меня и внял моей молитве: вся боль и весь страх исчезли в одно мгновение, и я почувствовала себя так далеко и от пожара, и от крови, и даже от смерти, как будто Сатана схватил меня и поднял на своих крыльях вверх, высоко над тем проклятым полем… «Листок четвертый… 13 сентября 2000 года…» Да, это был тот проклятый день, когда я впервые попыталась понять, что произошло… когда я впервые осмелилась осознать, что все, что мы создавали вместе, рухнуло и сгорело на ржаном поле прошлой ночью, и что я осталась одна, СОВЕРШЕННО ОДНА… последняя из семи братьев и сестер… это была правда, мучительная, невыносимая и чистая правда.
Страница 3 из 6
