Жатва

Ни Господь, ни Сатана никогда не смогут даже представить, как сильна и как бесполезна была в тот день моя ненависть ко всему, что я видела и слышала… да, мне пришлось вернуться обратно, в мою семью, в мой дом… или, лучше сказать, в ИХ семью, в ИХ дом, потому что я, как и Виктор, не хочу больше называть ИХ своими родителями: мой отец — Солнце, моя мать — Смерть, а ОНИ мне никто… я не знаю их. Но я тщетно пыталась хотя бы немного успокоиться: не было и не могло быть для меня ничего более отвратительнее этого возвращения туда, откуда я уже почти смогла убежать… да, это в тот проклятый день я снова увидела ИХ… этого мерзкого двуличного человека, прожившего сорок лет в беспрерывной гонке за какой-то пустой, фальшивой славой… эту безобразную глупую женщину, нелепо пытающуюся убедить кого-то в своей красоте и никогда в своей жизни не говорившей правду… и этого так называемого «плода их большой любви», «гордости всей семьи Трагару», этого грязного выродка, который каждое воскресенье дарит матери букет полевых цветов, а сам за ее же спиной высмеивает и истязает свою сестру за то, что она не хочет быть такой, как он, за то, что ей противен и этот дом, и эти люди, и, в особенности, он сам, обманщик и трус, который носит розовую одежду и красит ногти и губы… в тот день он долго насмехался надо мной, долго пытался вывести меня из себя и заставить рассказать ему все, что я сама знаю о нашем уничтоженном братстве… он делал это не для того, чтобы кому-то помочь: он делал это для того, чтобы успокоить себя самого, убедиться в том, что его жалкой, ничего не стоящей жизни не угрожает опасность… и несмотря на все его отвратительные насмехательства и оскорбления, я молчала, как немая, потому что знала: мое молчание для него — все равно что подтверждение смерти, которая скоро придет за ним. Он был взбешен, напуган и расстроен едва ли не до слез, и тогда ему на помощь подоспели ОНИ: отец, который с детства зверски избивал меня за малейший проступок, отчего на моем теле до последней секунды будут оставаться следы от ран, и мать, которая каждый день говорила мне, что никогда меня не хотела и что ее решение отказаться от аборта было самой страшной ошибкой в ее жизни… они долго твердили мне это снова, долго мучали меня, истязали и били, пытаясь выпытать у меня правду, но я не проронила ни слова, и они, изведя самих себя, ДОЛЖНЫ были уйти ни с чем восвояси и УШЛИ… это был первый раз, когда я одержала свою маленькую победу над ними всеми одновременно, и я поняла, что грядут перемены: не все могло быть уничтожено огнем, и то, что сохранилось, не исчезло бесследно, оно перешло ко мне от моего мужа и смешалось с моей кровью… кровь… я как будто вижу собственными глазами тот обряд на крови, который мы прошли всего несколько часов назад, ночью, во время нашего обручения… и как будто слышу голос Виктора, вновь звучащий словно из сердца и повторяющий мне одни и те же слова:

— Но я знал, что я ДОЛЖЕН выжить, потому что если я умру, то кто же отомстит этой грязной церковной крысе за смерть моей матери и сестры! Кто же отомстит ИМ ВСЕМ, десяткам и сотням таких же, как он, подонков, которые истязают своих детей, которые истязают НАС! Кто это сделает, если не МЫ! КТО ЭТО СДЕЛАЕТ ТЕПЕРЬ, ЕСЛИ НЕ ТЫ, АДА!… ни на земле, ни на небе нет такого Бога, который позволит тебе не услышать это… «Листок пятый… 12 сентября 2001 года…» Это было началом первого нового года со дня нашего обручения. Сегодня вновь лил холодный дождь, закрывал весь Дондушень сплошной беспросветной стеной, но о том дне в целом городе больше ничего не напоминало. Снова золотились ржаные колосья на поле, закрыв собою все следы, оставшиеся после пожарища, снова совершались церковные службы, словно проклятые богослужители утром и днем воспевали Христа, а вечером, возвращаясь в свои дома, истязали детей… снова мне было невыносимо, противно и ненавистно терпеть притязания тех ублюдков, что еще осмеливались называть себя моей семьей, и, улучив момент, я выбросилась из того мерзкого дома на улицы, спряталась в сплошном потоке дождя. Я шла медленно, каждое движение давалось мне с трудом: ожог от кипящего кофе, который выплеснул мне в лицо мой брат, просто так, смеха ради, до сих пор приносил боль, но эта физическая боль была ничтожной крупицей по сравнению с болью душевной. Я тщетно пыталась отыскать для себя успокоение уже целый год, но мои поиски всегда заводили меня в тупик. И мне казалось, что этот день не мог стать исключением; меня ни о чем не заставило задуматься даже то, как я решила, видение, образ моего мужа, в черных похоронных одеждах, с кожей, покрытой ожогами, такими же, как и тот, что темнел на моей щеке… — Но я знал, что я ДОЛЖЕН выжить, потому что если я умру, то кто же отомстит этой грязной церковной крысе за смерть моей матери и сестры! Кто же отомстит ИМ ВСЕМ, десяткам и сотням таких же, как он, подонков, которые истязают своих детей, которые истязают НАС! Кто это сделает, если не МЫ! КТО ЭТО СДЕЛАЕТ ТЕПЕРЬ, ЕСЛИ НЕ ТЫ, АДА!…