Неожиданный прохладный ветерок облизал Дашину голову, и тут же ухнула входная дверь. Затем из коридора донесся мамин голос...
Добавить в моё избранное
21 мин, 58 сек 14578
Ну не придет же в самом деле кому-то в голову за три часа до казни начинать учить французский язык! В голове как пузыри в кипящем котелке то и дело всплывали реплики из разговора следователя с родителями, но именно об убийстве бабы Наты сейчас хотелось думать меньше всего. К счастью Даша наткнулась на пару своих одноклассниц, с которыми слегка поболтала, отправив в топку вечности минут сорок. Потом прошлась еще по улицам, и однажды вовремя заметила, как по тому же тротуару навстречу ей идет Колян Михеев. Перейдя на другую сторону улицы, Даша громко крикнула в сторону обидчика «Козел!», затем продолжила свое бесцельное путешествие. Сильно выручили те же самые девчонки, с которыми Даша уже болтала и которых повстречала вновь — они направлялись в кино и предложили составить им компанию. Фильм казался слишком детским, кроме того к Даше с одноклассницами пытались клеиться какие-то пацаны с заднего ряда, но в целом затея оказалась неплохой. Выйдя из зала на улицу, девочка увидела на небе первые звезды, тяжело вздохнула и зашагала к дому.
Ступени, ведущие на четвертый этаж, где находилась Дашина квартира, были ступенями на эшафот. В голове гудела кровь, прямо на желудке прыгал свинцовый шар, а спина покрылась мурашками. Было очень-очень страшно приближаться предсказуемому кошмару. Придя домой, сняв куртку и сапоги, Даша силой впихнула себя в свою комнату, понимая, что если начнет мешкать, решиться будет все труднее и труднее. Она закрыла за собой дверь и встала к двери спиной. «Елочка! — плачущим шепотом произнесла Даша -Это ты бабу Нату задрала?».
Елка радостно замигала гирляндами, замахала ветками и поклонилась Даше — один, другой, третий раз — определенно давая понять, что отвечает на дашин вопрос утвердительно.
«Как-ты?… Как ты? Как ты могла? — продолжала шептать девочка.»
— Она же живая! Была-а-а-а. Жива-а-а-ая!«. Бег огоньков на гирлянде вдруг остановился, и из всех лампочек остались светиться только синие — они горели немигающим мертвенным светом. Даша бросилась на кровать, снова зарылась лицом в подушку и зарыдала, как ровно сутки назад, когда оплакивала свое унижение. Но теперь она рыдала от ужаса. Не от страха, а именно от ужаса. Нельзя сказать, что в свои тринадцать Даша была довольна своей жизнью. И не самая яркая внешность, и тройки по математике, и вечно занятые чем-то своим родители, и отсутствие хороших надежных подруг — все это еще вчера казалось настоящим кошмаром бытия, но сегодня, сейчас… Сейчас Даше ужасно хотелось вернуться к самым болезненным проблемам ее прошлой жизни, да пусть в тройном размере, лишь бы не оказаться вот как в эту минуту — на дне бездны, рядом со смертью и потусторонними силами, которые невесть на что способны.»
И еще ужаснее Даше было представить себе, что пока она лежит лицом вниз, к ее спине снова прикоснутся еловые лапы: мягкие, невесомые, убийственные, жестокие, секущие и удушающие. Одно прикосновение — и сердце лопнет. Так чувствовала Даша, но решиться на то, чтобы посмотреть, где елка, не подошла ли она, не склонилась ли, все никак не хватало смелости. Наконец мозг дал команду, электричество хлестнуло мышцы, и Даша резко подскочив на кровати, бросила свое тело назад, к двери. Грохнулась на пол, тут же присела, выпрямилась и осмотрела комнату. Елка стояла на своем месте. Гирлянды не горели.
Ночевала Даша в комнате у родителей. Долго вдаваться в объяснения ей не пришлось — мама, конечно же, догадалась, что на дочь произвела сильное впечатление смерть бабы Наты, и она боится оставаться на ночь одна. Даша так почти и не заснула. Куда бы она ни пыталась направить свои путающиеся мысли, перед глазами все стояла елка — мигающая и кивающая в ответ на вопрос про бабу Нату. Теперь Даша поняла: елка как бы говорила ей — не бойся, все хорошо, твоей обидчицы больше нет. Ты же так рыдала вчера. Ты сама кричала, что нужно убить проклятую бабку. Елка хотела как лучше, только в том мире, куда она два вечера подряд уводила Дашу, почему-то не знают, что так нельзя. Что если кричат, воют, стонут: «Надо убить! Надо убить», то убивать не надо. Надо выговориться, но не убивать. Надо проклясть, но не убивать. Надо ненавидеть, но не убивать.
Эти мысли не отпускали Дашу и весь следующий день. И как только темнота за окном вернулась, Даша, сама не зная зачем, вошла в комнату и позвала «Елочка!». «Елочка!». Но ничего не происходило. Наряженное дерево стояло неподвижно, обмотанное темными гирляндами. Даша подошла ближе и снова позвала, а потом обхватила рукой ствол и слегка потрясла елку. Раздался тихий шелест и Даша почувствовала кожей рук легкое покалывание. Это осыпалась хвоя. Она осыпалась враз, вся до последней иголочки, оставив голый ствол с голыми ветками, будто бы в насмешку украшенный игрушками, дождиком и серпантином.
Увидев елку с голым стволом, не достоявшую даже до Нового года, папа был чрезвычайно раздосадован. Он вспомнил, как чувствовал подвох, но не думал, что этот подвох проявит себя столь коварно.
Ступени, ведущие на четвертый этаж, где находилась Дашина квартира, были ступенями на эшафот. В голове гудела кровь, прямо на желудке прыгал свинцовый шар, а спина покрылась мурашками. Было очень-очень страшно приближаться предсказуемому кошмару. Придя домой, сняв куртку и сапоги, Даша силой впихнула себя в свою комнату, понимая, что если начнет мешкать, решиться будет все труднее и труднее. Она закрыла за собой дверь и встала к двери спиной. «Елочка! — плачущим шепотом произнесла Даша -Это ты бабу Нату задрала?».
Елка радостно замигала гирляндами, замахала ветками и поклонилась Даше — один, другой, третий раз — определенно давая понять, что отвечает на дашин вопрос утвердительно.
«Как-ты?… Как ты? Как ты могла? — продолжала шептать девочка.»
— Она же живая! Была-а-а-а. Жива-а-а-ая!«. Бег огоньков на гирлянде вдруг остановился, и из всех лампочек остались светиться только синие — они горели немигающим мертвенным светом. Даша бросилась на кровать, снова зарылась лицом в подушку и зарыдала, как ровно сутки назад, когда оплакивала свое унижение. Но теперь она рыдала от ужаса. Не от страха, а именно от ужаса. Нельзя сказать, что в свои тринадцать Даша была довольна своей жизнью. И не самая яркая внешность, и тройки по математике, и вечно занятые чем-то своим родители, и отсутствие хороших надежных подруг — все это еще вчера казалось настоящим кошмаром бытия, но сегодня, сейчас… Сейчас Даше ужасно хотелось вернуться к самым болезненным проблемам ее прошлой жизни, да пусть в тройном размере, лишь бы не оказаться вот как в эту минуту — на дне бездны, рядом со смертью и потусторонними силами, которые невесть на что способны.»
И еще ужаснее Даше было представить себе, что пока она лежит лицом вниз, к ее спине снова прикоснутся еловые лапы: мягкие, невесомые, убийственные, жестокие, секущие и удушающие. Одно прикосновение — и сердце лопнет. Так чувствовала Даша, но решиться на то, чтобы посмотреть, где елка, не подошла ли она, не склонилась ли, все никак не хватало смелости. Наконец мозг дал команду, электричество хлестнуло мышцы, и Даша резко подскочив на кровати, бросила свое тело назад, к двери. Грохнулась на пол, тут же присела, выпрямилась и осмотрела комнату. Елка стояла на своем месте. Гирлянды не горели.
Ночевала Даша в комнате у родителей. Долго вдаваться в объяснения ей не пришлось — мама, конечно же, догадалась, что на дочь произвела сильное впечатление смерть бабы Наты, и она боится оставаться на ночь одна. Даша так почти и не заснула. Куда бы она ни пыталась направить свои путающиеся мысли, перед глазами все стояла елка — мигающая и кивающая в ответ на вопрос про бабу Нату. Теперь Даша поняла: елка как бы говорила ей — не бойся, все хорошо, твоей обидчицы больше нет. Ты же так рыдала вчера. Ты сама кричала, что нужно убить проклятую бабку. Елка хотела как лучше, только в том мире, куда она два вечера подряд уводила Дашу, почему-то не знают, что так нельзя. Что если кричат, воют, стонут: «Надо убить! Надо убить», то убивать не надо. Надо выговориться, но не убивать. Надо проклясть, но не убивать. Надо ненавидеть, но не убивать.
Эти мысли не отпускали Дашу и весь следующий день. И как только темнота за окном вернулась, Даша, сама не зная зачем, вошла в комнату и позвала «Елочка!». «Елочка!». Но ничего не происходило. Наряженное дерево стояло неподвижно, обмотанное темными гирляндами. Даша подошла ближе и снова позвала, а потом обхватила рукой ствол и слегка потрясла елку. Раздался тихий шелест и Даша почувствовала кожей рук легкое покалывание. Это осыпалась хвоя. Она осыпалась враз, вся до последней иголочки, оставив голый ствол с голыми ветками, будто бы в насмешку украшенный игрушками, дождиком и серпантином.
Увидев елку с голым стволом, не достоявшую даже до Нового года, папа был чрезвычайно раздосадован. Он вспомнил, как чувствовал подвох, но не думал, что этот подвох проявит себя столь коварно.
Страница 5 из 6
