Ты еще лежишь? Вика была раздражена. Как и в любое другое утро. Как и в любое другое время суток.
Добавить в моё избранное
20 мин, 57 сек 9510
Когда я подошел совсем близко, то почувствовал неясный страх. Щемящее чувство. Я словно мог пропустить что-то важное тогда, пройдя мимо, решив, что эта женщина не подходит мне. Она стояла неподвижно и отрешённо, подняв голову навстречу лунному свету. Пустынная улица. Неясные блики ночных фонарей. Я подкрался к ней со спины незаметно. Но черт подери — страх рос. Волнение усиливалось. Что-то страшное должно было произойти. И произошло. Она назвала меня по имени.
Я только и смог воскликнуть: «Что?» — а она повернулась ко мне и сказала:
— Я искала тебя. И нашла.
Прислушиваясь к своим чувствам, я понял — я тоже нашел то, что искал.
Теперь нас стало двое. Самец и самка, подчинённые одной общей идее, совместно добывающие пищу, связанные абсолютным пониманием. Мы вместе охотились и вместе высасывали полуразложившуюся плоть наших жертв. Вдвоём было легче выжить в фантасмагорических пульсациях города-леса. Она раскрыла мне множество своих элегантных в своей гениальной простоте маневров, способов мимикрии, паутинных узоров. Я терпеливо обучал её модификациям ядов и способам их приготовления. Мы не испытывали взаимной потребности в сексе, хотя совершенно не стеснялись наших нагих тел. У пауков спаривание носит чисто функциональное начало — продолжение рода. Зная о моей второй, не до конца исчезнувшей, человеческой сущности, она сама предлагала мне ещё тёплые женские тела. Она сидела с улыбкой на устах, наблюдая за моими действиями. А потом мы вместе поедали использованную плоть.
Мы испытывали ни с чем не сравнимую радость жизни, голубая чистая энергия плескалась в наших венах, а сердца трепетали от высших проявлений любви. Иногда мы просто тихонько раскачивались на тревожимой лёгким ветерком паутине, наблюдая за жизнью леса, прислушиваясь к росту травы, суете глупых тварей и еле различимому стону деревьев. Жизнь пронизывала наши тела, искрилась миллионами радужных граней в мозгу.
В один из таких день мы оба почувствовали, практически одновременно, сильнейшее взаимное влечение. Сердца устремляли реки голубой радостной энергии в бесконечность, требуя умножения жизни.
Они все пришли к нам: все наши друзья, все наши жертвы, все враги и братья. С безумством ненависти и любви смотрели они на нас. Не существующие более в своем человеческом обличии, лишь в нашей крови и силе, ждали они от нас таинства брачного танца.
Вот первенец — молодой любовник моей жены. У него закрыты глаза, как тогда — в комнате, где он занимался любовью с Викой. Рядом стоит и она. Ее рот застыл в молчаливом крике, мышцы, сведенные последней судорогой более не расслаблялись. Они рады нашему счастью. Вот человек, который спросил у меня спички, и я автоматически воткнул ему в горло шприц, наполненным ядом. Помню, горло его в одну секунду набухло, почернело и с губ человека-попросившего-прикурить закапала пена. Он ждет танцев. Все три паучка, что столкнулись со мной в стеклянной банке стоят, покачиваются и беззвучно шевелят губами, прославляя наш союз. Они ждут рождения новой жизни. Вот девушка, которую я любил много часов, прежде чем нейротоксин не превратил ее женские органы в вязкую массу — я не мог насладиться ею как человек, ведь она стала второй женщиной которую я любил. Первой была Вика, последней стала ОНА. Девушка ждет любви.
Нас окружали тела — разорванные, покалеченные, мертвые. И они все прибывали и прибывали. Нашей квартиры стало мало, и границы расширились. Стены комнаты исчезли. Мы уже не были в доме. Мы сидели на ветке, а тела, сотни, тысячи тел молча окружали нас. И в молчании они признавались нам в любви. Сама смерть признавалась нам в любви.
Их тела вдруг стали тускнеть, усыхать — мой токсин делал свое дело. Их мясо, сухожилия, внутренности исчезали. Их глаза лопались как переспелые вишни, становясь бесформенными и тусклыми, теряя свет жизни. Мозг их превращался в желе цвета плачущего осеннего неба и вытекал из пустых глазниц. Кровь вскипала и рвала их кожу, окрашивая траву, листья, кусты в яркий цвет жизни. Они плакали кровью и странно-счастливо улыбались.
— Ты видишь — они пришли к нам?
— Вижу, милый. Они ждут.
Исполняя насыщенные смыслом и пластикой движения брачного танца, мы пряли тончайшую, невидимую для непосвященных глаз паутину — наше воздушное брачное ложе. То, что наше совокупление должно произойти именно на паутине, не оставляло ни какого сомнения. Упругая сеть являлась символом нашего мироощущения. Наши прядильные органы испускали быстро твердевшие нити, складывающиеся в замысловатый узор. Хитиновые экзоскелеты на мгновение соприкасались, тихонько постукивая. Мельчайшие чувствительные волоски сплетались, мы слышали друг друга телами. Семисегментные ножки переступали по нитям, находящимся в недоступной для смертных вышине. Коготки сцеплялись и расцеплялись, заставляя сердца быстрее омывать голубой кровью трепещущие органы.
Я только и смог воскликнуть: «Что?» — а она повернулась ко мне и сказала:
— Я искала тебя. И нашла.
Прислушиваясь к своим чувствам, я понял — я тоже нашел то, что искал.
Теперь нас стало двое. Самец и самка, подчинённые одной общей идее, совместно добывающие пищу, связанные абсолютным пониманием. Мы вместе охотились и вместе высасывали полуразложившуюся плоть наших жертв. Вдвоём было легче выжить в фантасмагорических пульсациях города-леса. Она раскрыла мне множество своих элегантных в своей гениальной простоте маневров, способов мимикрии, паутинных узоров. Я терпеливо обучал её модификациям ядов и способам их приготовления. Мы не испытывали взаимной потребности в сексе, хотя совершенно не стеснялись наших нагих тел. У пауков спаривание носит чисто функциональное начало — продолжение рода. Зная о моей второй, не до конца исчезнувшей, человеческой сущности, она сама предлагала мне ещё тёплые женские тела. Она сидела с улыбкой на устах, наблюдая за моими действиями. А потом мы вместе поедали использованную плоть.
Мы испытывали ни с чем не сравнимую радость жизни, голубая чистая энергия плескалась в наших венах, а сердца трепетали от высших проявлений любви. Иногда мы просто тихонько раскачивались на тревожимой лёгким ветерком паутине, наблюдая за жизнью леса, прислушиваясь к росту травы, суете глупых тварей и еле различимому стону деревьев. Жизнь пронизывала наши тела, искрилась миллионами радужных граней в мозгу.
В один из таких день мы оба почувствовали, практически одновременно, сильнейшее взаимное влечение. Сердца устремляли реки голубой радостной энергии в бесконечность, требуя умножения жизни.
Они все пришли к нам: все наши друзья, все наши жертвы, все враги и братья. С безумством ненависти и любви смотрели они на нас. Не существующие более в своем человеческом обличии, лишь в нашей крови и силе, ждали они от нас таинства брачного танца.
Вот первенец — молодой любовник моей жены. У него закрыты глаза, как тогда — в комнате, где он занимался любовью с Викой. Рядом стоит и она. Ее рот застыл в молчаливом крике, мышцы, сведенные последней судорогой более не расслаблялись. Они рады нашему счастью. Вот человек, который спросил у меня спички, и я автоматически воткнул ему в горло шприц, наполненным ядом. Помню, горло его в одну секунду набухло, почернело и с губ человека-попросившего-прикурить закапала пена. Он ждет танцев. Все три паучка, что столкнулись со мной в стеклянной банке стоят, покачиваются и беззвучно шевелят губами, прославляя наш союз. Они ждут рождения новой жизни. Вот девушка, которую я любил много часов, прежде чем нейротоксин не превратил ее женские органы в вязкую массу — я не мог насладиться ею как человек, ведь она стала второй женщиной которую я любил. Первой была Вика, последней стала ОНА. Девушка ждет любви.
Нас окружали тела — разорванные, покалеченные, мертвые. И они все прибывали и прибывали. Нашей квартиры стало мало, и границы расширились. Стены комнаты исчезли. Мы уже не были в доме. Мы сидели на ветке, а тела, сотни, тысячи тел молча окружали нас. И в молчании они признавались нам в любви. Сама смерть признавалась нам в любви.
Их тела вдруг стали тускнеть, усыхать — мой токсин делал свое дело. Их мясо, сухожилия, внутренности исчезали. Их глаза лопались как переспелые вишни, становясь бесформенными и тусклыми, теряя свет жизни. Мозг их превращался в желе цвета плачущего осеннего неба и вытекал из пустых глазниц. Кровь вскипала и рвала их кожу, окрашивая траву, листья, кусты в яркий цвет жизни. Они плакали кровью и странно-счастливо улыбались.
— Ты видишь — они пришли к нам?
— Вижу, милый. Они ждут.
Исполняя насыщенные смыслом и пластикой движения брачного танца, мы пряли тончайшую, невидимую для непосвященных глаз паутину — наше воздушное брачное ложе. То, что наше совокупление должно произойти именно на паутине, не оставляло ни какого сомнения. Упругая сеть являлась символом нашего мироощущения. Наши прядильные органы испускали быстро твердевшие нити, складывающиеся в замысловатый узор. Хитиновые экзоскелеты на мгновение соприкасались, тихонько постукивая. Мельчайшие чувствительные волоски сплетались, мы слышали друг друга телами. Семисегментные ножки переступали по нитям, находящимся в недоступной для смертных вышине. Коготки сцеплялись и расцеплялись, заставляя сердца быстрее омывать голубой кровью трепещущие органы.
Страница 5 из 6
