24 августа, 1921 год... Мне давно следовало прислушаться к совету доктора Ривз и взяться за перо, чтобы хоть как-то избавиться, по крайней мере, от крошечной толики того ужаса, что сковал мое горло в прямом смысле слова, лишив меня способности говорить. Доктор говорит, что с помощью описаний случившегося со мной кошмара на бумаге я смогу избавить свой истощенный разум от надобности думать об этом, и возможно, я снова заговорю.
Добавить в моё избранное
20 мин, 42 сек 20304
Первое время эксперименты проходили в обычном режиме: мы ампутировали конечности животным и сшивали их вновь, внимательно следя за ходом срастания и восстановления в костях и тканях. Доктор Майерс занимался своим «эликсиром роста», который увеличивал размеры некоторых животных почти на четверть, отчего ими приходилось заниматься во втором примыкающем к лаборатории помещении. Казалось, зачем было ссориться с университетом, если мы в итоге не занимались тем, в чем он нас не поддерживал? Но через пару недель наметилось изменение в нашей деятельности, но тогда атмосфера отношений в нашей тесной группе стала меняться.
Для начала необходимо сказать, что, несмотря на мое легкое презрение по отношению к остальным студентам первоначальной группы, со временем я привык к Эрику Уайтфолу, и между нами возникло некое отношение дружбы, какое только возможно со стороны такой отстраненной личности, предпочитающей одиночество, как я. Эрик же отличался невероятно живым умом и добродушным характером, подпорченным разве что горячностью головы и сердца одновременно. Он был куда эмоционален и порой задумчив, слишком много принимал близко к сердцу, и именно поэтому я сомневался в его способности резать и калечить живые существа в том объеме, который нам был необходим в ходе экспериментов. Но очевидно жажда знаний и амбиции по поводу покорения вершины медицины благодаря опыту работы с таким мастером как доктор Майерс поглощали любые человеческие порывы его сердца, за что я мог бы отдать ему должное. Но, по всей видимости, именно пылкое сердце, человечность сделали из Эрика жертву.
Хоть мы с Эриком были вдохновленные и увлеченные своими исследованиями больше, чем кто-либо из наших бывших однокурсников, юность характеров и умов требовала некоей отдушины от длительного умственного напряжения хотя бы в виде прогулок и общения с другими людьми. Доктор Майерс не одобрял наших затей и становился угрюмым, когда мы приглашали его выпить с нами по чашечке чая в деревне, и принимался бормотать с нетипично старческим и мрачным выражением о том, что это невозможно ни при каких обстоятельствах. Мы никогда не уделяли этому особенного внимания, ведь доктор был достаточно эксцентричен, чтобы реагировать не так, как все на повседневные вещи, пока не услышали совершенно неоправданные и глупые сплетни.
В одну из редких вечерних вылазок после суток экспериментов и наблюдений, мы с Эриком разговорились у камина единственной местной таверны, дряхлой, темной и сырой, как все и всё вокруг, и не заметили, как начался сильнейший ночной ливень. Лаборатория находилась на другом конце деревни, к тому же, не подозревая, что можем попасть в такую ситуацию, мы не имели ни обуви, ни одежды, чтобы дойти до нее хоть в каком-то подобии человеческого вида. Спросив у хозяев дозволения, мы остались у очага, к тому же, не было похоже, что они хоть когда-то не принимают местный люд, спавший и бодрствующий кто, когда горазд.
К нам подсел один из местных старожилов, необычайно лучезарный и добродушный пожилой мужчина, с типичным добродушным намерением развлечь и себя и чужаков псевдо светской беседой обо всем. Еще до того, как мы успели рассказать, кто мы и чем занимаемся, он грустно отметил:
— Приятно все-таки видеть молодежь, хоть вы и чужие. Лет десять, двадцать максимум, осталось нашей деревушке. Как видите, у нас-то молодежи совсем нет, очень было тяжко с ними лет двадцать назад, кто остался, все разъехались, а мы не молодеем с каждым днем. И нам осталось-то только занять свое место на кладбище за этим проклятым поместьем.
— А что было не так с вашей молодежью двадцать лет назад? — спросил Эрик, пропустив мимо ушей тот факт, что старик упомянул определенно наше поместье, так как иных в округе не имелось.
— Беда, — протянул старик.
— Это все ничтожный отпрыск Мэри и Джонсона, рос нелюдимым — все в своих книгах, все про какой-то Египет. Подростком все перерыл в округе, испортил фамильную землю. А потом уехал в свой университет, так мы вздохнули с облегчением. Так нет же, вернулся, да не один, а с целой оравой каких-то чопорных умников, которые позволяли себе смотреть на нас как на скот. И вроде все поразъехались потом, а один остался, самый противный. Такой же странный, как и наследничек. И все-то они пропадали в своей лаборатории. А наши дитятки-то, самые юные и чуть старше, стали к ним захаживать, слушать про жизнь в большом городе, да интересоваться, что-де они там делали в своей лаборатории.
Старик угрюмо замолчал, уставившись в камин, а нам стало донельзя любопытно, поэтому даже наше воспитание не удержало нас от расспросов.
— И что с того? — спросил Эрик, не дав старику погрузиться в раздумье.
— Что — что… Стали пропадать девушки и парни. Сначала по одному. Потом двое. Через пять лет мы посчитали, что 27 наших ребят, наше будущее, почти всех, кто остался здесь, мы потеряли здесь же, в родной деревне.
— Где они могли пропасть? — удивился я.
Для начала необходимо сказать, что, несмотря на мое легкое презрение по отношению к остальным студентам первоначальной группы, со временем я привык к Эрику Уайтфолу, и между нами возникло некое отношение дружбы, какое только возможно со стороны такой отстраненной личности, предпочитающей одиночество, как я. Эрик же отличался невероятно живым умом и добродушным характером, подпорченным разве что горячностью головы и сердца одновременно. Он был куда эмоционален и порой задумчив, слишком много принимал близко к сердцу, и именно поэтому я сомневался в его способности резать и калечить живые существа в том объеме, который нам был необходим в ходе экспериментов. Но очевидно жажда знаний и амбиции по поводу покорения вершины медицины благодаря опыту работы с таким мастером как доктор Майерс поглощали любые человеческие порывы его сердца, за что я мог бы отдать ему должное. Но, по всей видимости, именно пылкое сердце, человечность сделали из Эрика жертву.
Хоть мы с Эриком были вдохновленные и увлеченные своими исследованиями больше, чем кто-либо из наших бывших однокурсников, юность характеров и умов требовала некоей отдушины от длительного умственного напряжения хотя бы в виде прогулок и общения с другими людьми. Доктор Майерс не одобрял наших затей и становился угрюмым, когда мы приглашали его выпить с нами по чашечке чая в деревне, и принимался бормотать с нетипично старческим и мрачным выражением о том, что это невозможно ни при каких обстоятельствах. Мы никогда не уделяли этому особенного внимания, ведь доктор был достаточно эксцентричен, чтобы реагировать не так, как все на повседневные вещи, пока не услышали совершенно неоправданные и глупые сплетни.
В одну из редких вечерних вылазок после суток экспериментов и наблюдений, мы с Эриком разговорились у камина единственной местной таверны, дряхлой, темной и сырой, как все и всё вокруг, и не заметили, как начался сильнейший ночной ливень. Лаборатория находилась на другом конце деревни, к тому же, не подозревая, что можем попасть в такую ситуацию, мы не имели ни обуви, ни одежды, чтобы дойти до нее хоть в каком-то подобии человеческого вида. Спросив у хозяев дозволения, мы остались у очага, к тому же, не было похоже, что они хоть когда-то не принимают местный люд, спавший и бодрствующий кто, когда горазд.
К нам подсел один из местных старожилов, необычайно лучезарный и добродушный пожилой мужчина, с типичным добродушным намерением развлечь и себя и чужаков псевдо светской беседой обо всем. Еще до того, как мы успели рассказать, кто мы и чем занимаемся, он грустно отметил:
— Приятно все-таки видеть молодежь, хоть вы и чужие. Лет десять, двадцать максимум, осталось нашей деревушке. Как видите, у нас-то молодежи совсем нет, очень было тяжко с ними лет двадцать назад, кто остался, все разъехались, а мы не молодеем с каждым днем. И нам осталось-то только занять свое место на кладбище за этим проклятым поместьем.
— А что было не так с вашей молодежью двадцать лет назад? — спросил Эрик, пропустив мимо ушей тот факт, что старик упомянул определенно наше поместье, так как иных в округе не имелось.
— Беда, — протянул старик.
— Это все ничтожный отпрыск Мэри и Джонсона, рос нелюдимым — все в своих книгах, все про какой-то Египет. Подростком все перерыл в округе, испортил фамильную землю. А потом уехал в свой университет, так мы вздохнули с облегчением. Так нет же, вернулся, да не один, а с целой оравой каких-то чопорных умников, которые позволяли себе смотреть на нас как на скот. И вроде все поразъехались потом, а один остался, самый противный. Такой же странный, как и наследничек. И все-то они пропадали в своей лаборатории. А наши дитятки-то, самые юные и чуть старше, стали к ним захаживать, слушать про жизнь в большом городе, да интересоваться, что-де они там делали в своей лаборатории.
Старик угрюмо замолчал, уставившись в камин, а нам стало донельзя любопытно, поэтому даже наше воспитание не удержало нас от расспросов.
— И что с того? — спросил Эрик, не дав старику погрузиться в раздумье.
— Что — что… Стали пропадать девушки и парни. Сначала по одному. Потом двое. Через пять лет мы посчитали, что 27 наших ребят, наше будущее, почти всех, кто остался здесь, мы потеряли здесь же, в родной деревне.
— Где они могли пропасть? — удивился я.
Страница 2 из 6
