Он сидит у барной стойки, тупо рассматривая дно пустого стакана. Тот крепко зажат в левой руке, пальцы правой мнут скомканную салфетку. Верный признак нервного расстройства…
Добавить в моё избранное
21 мин, 2 сек 5286
Поднимает обе ладони к лицу, растопырив пальцы, словно держит футбольный мяч, и резко выдыхает: — Короче, я влип, Жека, — сжав ладони в кулаки, продолжает: — Влип! Они уже подошли близко… Понимаешь, я работал там с одними штуками. Ну, в общем, мы делали эксперименты с волнами. Разные там излучения, но в основном — со светом. Потом мой научрук увлекся зеркалами Козырева. Пробовали разные углы вогнутости, изучали влияние на всякие материалы. Дифракция — удивительная вещь! Исследовали взаимодействие волн на углах Брюстера в разных магнитных полях. Пробовали стопки Столетова и рефракционные решетки из ванадий-вольфрамовых нитей. Самсон говорит поспешно и отрывисто, сыпля терминами и фамилиями ученых. Он в своей стихии, и в его печальных глазах вспыхивает огонек воодушевления. Но я замечаю и что-то еще в этом взгляде. Мне кажется, что это страх. Настоящий глубинный ужас, словно Самсон вернулся в детство и рассказывает нам очередную жуткую страшилку про красное печенье, а мы, стайка десятилетних пацанов, лежа на траве под звездами и затаив дыхание, жадно вслушиваемся в каждое его слово и терпеливо дожидаемся развязки этой потрясающей истории. Я почти физически ощущаю тяжеловесность этого страха. И еще обреченность. Предвкушение неизбежной гибели у затравленного зверя.
— Ты даже представить себе не можешь, какие удивительные вещи нам открылись! Природа света до сих пор ведь не раскрыта полностью. Даже современная квантовая физика не в состоянии выявить все тайны простого солнечного света. Хотя, конечно, уравнения Эйнштейна, Гейзенберга, Планка, Комптона во многом описывают все те явления, что мы наблюдаем и можем применять в жизни. Самсон делает затяжной глоток и продолжает: — Мы вплотную подошли к очень интересному открытию в области дифракции, огибания препятствий волнами, но тут нашу лавочку прикрыли, научрук соскочил с темы, и я остался один. Практически без финансирования и без выхода на самостоятельные публикации. Там, наверху, решили, что наши исследования бесперспективны. Понимаешь, перевели на полставки, урезали зарплату. Я злой был, чуть было не сломался, не уничтожил все. Десять лет работы… Запил я. Уволиться хотел, да что-то дернуло меня. Понимаешь, укололо в башке: продолжай, Сам-Самыч, там золотая жила. Почувствовал, что будет результат. Самсон молчит. Я глотаю мартини и, прищурив правый глаз, спрашиваю: — Что, и правда жила золотая? Или таки бес-пер-спек-тивняк? — Ну как бы да, тема весьма любопытная. Не знаю как на практике. Может, военным очень пригодилось бы. Или в какой-нибудь промышленности. В общем, в двух словах так скажу: свет, благодаря различным оптическим эффектам, способен огибать препятствия, рассеиваться или отражаться. И до сих пор нельзя было максимально эффективно использовать и регулировать сразу все подобные эффекты. Природа умеет, а мы нет. Возьми ту же радугу. Или мираж. Или вот, смотри! Он показывает на пластиковую трубочку, которая торчит из моего стакана, где еще остается недопитый мартини.
— Видишь, та часть трубки, что погружена в жидкости, ну как бы смещена относительно другой части. А еще кажется, что трубочка слегка изогнута под неким углом в том месте, где проходит граница воздуха и жидкости. Это все результаты рефракции и… — Самсон, дружище, я не силен в вопросах физики. Ты уж извини, но даже на уровне шестого класса я полный ноль в этих вопросах. Я ж гуманитарий. Он непонимающе смотрит на меня, затем согласно кивает: — Да, да, я знаю. Ты — известный писатель и журналист, и тебе сложно понять мою болтовню. Но тут просто элементарные понятия из физики и… — Ну прости, Сам-Самыч. Ну не вдупляю я так глубоко. Но хорошо, будем считать, что я в целом понимаю, о чем речь. Просто продолжай, и все. Мы снова чокаемся и допиваем мартини. Я щелкаю пальцем, и мигом примчавшийся официант уносит пустую посуду. Самсон продолжает свое повествование.
— В общем, применяя имеющиеся технологии и знания, ты не сможешь увидеть то, что находится за углом каменной стены. Законы физики не дают. А вот у меня получилось! С помощью определенной формы линз и зеркал я подобрал нужную комбинацию углов отражения и преломления огибающего света. Это и позволило мне заглянуть за препятствие, которое раньше казалось неодолимым. Неделю назад я получил полностью работающий прибор, который мог бы сделать переворот в современной оптике. Если бы… Он осекается. Появившиеся было расслабленность и увлеченность в тоне его речи мигом исчезают, в глазах снова горит холодный огонь неподдельного страха, смешанного с чувством бесконечной обреченности.
— Пусть. Придут уже скоро… Но я расскажу все по порядку. Дело было так, — теперь он говорит монотонно и сухо, словно на допросе у следователя.
— В конце весны я перестал появляться в институте. С головой ушел в сборку аппарата, который по моим расчетам должен был стать настоящим открытием. Какие-то чертежи мы сделали еще с научруком. В некоторых узлах я применил собственные разработки.
— Ты даже представить себе не можешь, какие удивительные вещи нам открылись! Природа света до сих пор ведь не раскрыта полностью. Даже современная квантовая физика не в состоянии выявить все тайны простого солнечного света. Хотя, конечно, уравнения Эйнштейна, Гейзенберга, Планка, Комптона во многом описывают все те явления, что мы наблюдаем и можем применять в жизни. Самсон делает затяжной глоток и продолжает: — Мы вплотную подошли к очень интересному открытию в области дифракции, огибания препятствий волнами, но тут нашу лавочку прикрыли, научрук соскочил с темы, и я остался один. Практически без финансирования и без выхода на самостоятельные публикации. Там, наверху, решили, что наши исследования бесперспективны. Понимаешь, перевели на полставки, урезали зарплату. Я злой был, чуть было не сломался, не уничтожил все. Десять лет работы… Запил я. Уволиться хотел, да что-то дернуло меня. Понимаешь, укололо в башке: продолжай, Сам-Самыч, там золотая жила. Почувствовал, что будет результат. Самсон молчит. Я глотаю мартини и, прищурив правый глаз, спрашиваю: — Что, и правда жила золотая? Или таки бес-пер-спек-тивняк? — Ну как бы да, тема весьма любопытная. Не знаю как на практике. Может, военным очень пригодилось бы. Или в какой-нибудь промышленности. В общем, в двух словах так скажу: свет, благодаря различным оптическим эффектам, способен огибать препятствия, рассеиваться или отражаться. И до сих пор нельзя было максимально эффективно использовать и регулировать сразу все подобные эффекты. Природа умеет, а мы нет. Возьми ту же радугу. Или мираж. Или вот, смотри! Он показывает на пластиковую трубочку, которая торчит из моего стакана, где еще остается недопитый мартини.
— Видишь, та часть трубки, что погружена в жидкости, ну как бы смещена относительно другой части. А еще кажется, что трубочка слегка изогнута под неким углом в том месте, где проходит граница воздуха и жидкости. Это все результаты рефракции и… — Самсон, дружище, я не силен в вопросах физики. Ты уж извини, но даже на уровне шестого класса я полный ноль в этих вопросах. Я ж гуманитарий. Он непонимающе смотрит на меня, затем согласно кивает: — Да, да, я знаю. Ты — известный писатель и журналист, и тебе сложно понять мою болтовню. Но тут просто элементарные понятия из физики и… — Ну прости, Сам-Самыч. Ну не вдупляю я так глубоко. Но хорошо, будем считать, что я в целом понимаю, о чем речь. Просто продолжай, и все. Мы снова чокаемся и допиваем мартини. Я щелкаю пальцем, и мигом примчавшийся официант уносит пустую посуду. Самсон продолжает свое повествование.
— В общем, применяя имеющиеся технологии и знания, ты не сможешь увидеть то, что находится за углом каменной стены. Законы физики не дают. А вот у меня получилось! С помощью определенной формы линз и зеркал я подобрал нужную комбинацию углов отражения и преломления огибающего света. Это и позволило мне заглянуть за препятствие, которое раньше казалось неодолимым. Неделю назад я получил полностью работающий прибор, который мог бы сделать переворот в современной оптике. Если бы… Он осекается. Появившиеся было расслабленность и увлеченность в тоне его речи мигом исчезают, в глазах снова горит холодный огонь неподдельного страха, смешанного с чувством бесконечной обреченности.
— Пусть. Придут уже скоро… Но я расскажу все по порядку. Дело было так, — теперь он говорит монотонно и сухо, словно на допросе у следователя.
— В конце весны я перестал появляться в институте. С головой ушел в сборку аппарата, который по моим расчетам должен был стать настоящим открытием. Какие-то чертежи мы сделали еще с научруком. В некоторых узлах я применил собственные разработки.
Страница 2 из 6
