Неправильные пчёлы

Но мне-то грех жаловаться — я в оазисе звукоизоляции. Режим движения в позицию «черепаха», и тихо, тихо спускаемся с горы… Настил волока — лесосечные отходы, в основном лапы елей. Машины идут ходко, только сучья похрустывают, фары нагнетают все свои тридцать люкс. Обилие еловых веток нежданно-негаданно наводит на мысли о похоронах — ведь именно там их обычно и разбрасывают! Одна из страшилок детства: если наступишь на такую ветку, то непременно к беде. А я даже не ногой, я всеми шестью колёсами — жуть! Эх, хандра моя, хандра, будем лечить тебя работой… Свежую колею не пропустишь, кати хоть вслепую, по краям траншеи возвышаются брёвна. Постарались Мыкола с Зелёным, и постарались на славу, хотя, есть у меня подозрение, что показатели ребята всё же накручивают. По словам Гаджета, нереально, но куда уж человеку виртуальному до человека советского, если речь идёт об ухищрениях на производстве. А если затронуть скользкий вопрос национальной принадлежности нашего корифея, так и вообще… Участок за штабелями расчищен, поднимающиеся сплошной стеной ели готовы к употреблению, и я приступаю. Длина выброса стрелы до десяти метров — высоко сижу, далеко гляжу, а закидываю ещё дальше! Наводим головку на дерево, берём в захват — не обязательно у самого корня, лучше немного повыше. Есть! Створы до конца не смыкаем, скользим по стволу вниз, и только теперь полный контакт. Проверяем надёжность захвата, смотрим, куда наша ёлочка упадёт, сообщаем бортовому компьютеру породу и качество древесины (они же — сортименты), он складывает в уме, выстругивает на экран цифру за цифрой. Это перечислять долго, а на самом деле всё отработано до автоматизма, и если приставить человека с секундомером, он не будет успевать щёлкать кнопкой. Пропил, повал, и снабжённые шипами вальцы уже тянут дерево через сучкорезные ножи, освобождая от шелухи. Цепные пилы не задают вопросов, цепные пилы «нарезают ломтиками». Вжик-вжик-вжик — уноси готовенького! Вжик-вжик-вжик, кто на новенького? Лёха работает грейферным захватом, складывает материал в грузовой отсек, и вот тот заполнен, и вот появился новый штабель.

Из отрешённости, в которую погрузила работа, выводит гулкий удар в стекло. Вздрогнув от неожиданности, убираю руки с джойстиков, подаюсь вперёд — шершень! Длинный, тонкий, и глаза навыкате, как у стрекозы. Не нужно быть мичуриным, чтобы понять: с этим представителем фауны не всё в порядке. Мыкола, наверное, уже раздулся, как воздушный шарик, раз такая зверюга цапнула… Бум! — и на лобовом уже два шершня. Скорее всего, у ос-стрекоз поблизости гнездо, и рёв харвестера вверг в беспокойство. Понять, конечно, можно, но прокладывать из-за такой мелочи новый волок как-то несерьёзно.

Бум, и бум, и бум… Звук, с которым шершни бьются, совершенно не нравится — будто пули. Интересно, почему с ним не справляется хвалёная звукоизоляция — неужто такой громкий? Стараясь не обращать внимания на шум, срезаю одну ёлочку, другую, третью, и на какой-то из них происходит вспышка. Она настолько яркая, что перекрывает свет харвестерных фар, в глазах пляшут молнии, будто смотрел на сварку без маски, и не одну минуту. Слепну на какое-то время, виски сдавливает, будто тисками… Когда сквозь белёсую пелену перед глазами проступили контуры, пытаться что-либо разглядеть за пределами кабины было бесполезно: шершни покрыли лобовое плотным ковром. Мотор ревел на низких оборотах, словно раненый зверь, запах палёной проводки бил в нос, изображение на экране бортового компьютера пропало. Воздух наэлектризовался до такой степени, что, казалось, проведи по волосам рукой, и посыплются искры! Но самым страшным был гул, от которого ныли зубы, а перед глазами всё плыло. Неужели повалил дерево на высоковольтную линию? Нет, не может быть, здесь в радиусе десяти километров — ничего подобного… Причина оставалась одна, и она ползала сейчас по лобовому стеклу, пытаясь отыскать зазор пошире.

Осторожно потянув рычаги на себя, пробую подать назад, но движок стонет, захлёбывается. Рой колыхается тёмной волной, злобно гудит, через прорехи в живом ковре видно: фары, установленные на манипуляторе, то ли лопнули, то ли потухли. На стойках свет ещё теплится, но и там люксов сохранилось немного — наползающей из леса темноты всё больше, и она всё ближе. В задней части комбайна что-то звенит, гремит, хлюпает. Всхрап загнанной лошади — вот как это называется, с той лишь разницей, что пена изо рта — мазутная. Дёрнувшись, харвестер замирает, и осиный гул накрывает нас с ним невидимым куполом, как прозрачная крышка маслёнки — светло-жёлтый кусок на тарелочке. Теперь я различаю жужжание, различаю поскрипывание лапок по противоударному стеклу. Скрип-поскрип, скрип-поскрип — будто иголкой. Может, эти осы — железные? Какой-нибудь новый вид, лепящий гнёзда к высоковольтным опорам? Бред, конечно, но из головы не идут чернобыльские сомы, о которых рассказывал Мыкола — размером с акулу, и такие же зубастые… Голова — колокол, осы бьют в него крыльями, жвалами, мохнатыми лапами.