Из кухонного отсека валит то ли чад, то ли пар — Лёха кашеварит. Яростно помешивая в закопчённой кастрюльке, он не выпускает из другой руки смартфон, так что речь, скорее, о чаде… Посчитав за лучшее не вмешиваться, выхожу на свежий воздух, и, устроившись на лавочке рядом с бытовкой, достаю сигареты…
Добавить в моё избранное
19 мин, 25 сек 18454
Тогда не думали, удобно тебе, или нет — главное, чтобы прочно! На смену вони сгоревшей проводки и рвоты приходит вонь больничная, густо замешенная на страхе… — Открой рот, — требует огромная женщина с лоснящимся лицом, — скажи «а».
Я — кроха лет пяти, прикован страхом к зубоврачебному креслу. Всё дело в первом коренном зубе — в нём поселилась боль. Её выжигают другой болью, живущей в сверле, и я уверен — нет ничего ужасней, но ошибаюсь.
— Надо чистить каналы, — говорит женщина куда-то за спину, куда-то в свет, а в пальцах появляется игла.
Зуб — кратер, зловещий инструмент погружается в него, погружается… это не игла, это — жало! «А» из строчной превращается в прописную, и тянется, тянется, тянется. Игла тоже тянется, игла ковыряет, игла скребёт множеством лапок, кусает разрядами боли, и кроха, прижатый к креслу тяжёлой рукой, вырывается с такой яростью, что опрокидывает женщину-харвестер. Где-то стучит колёсами трамвай, набирает скорость, но я на свободе — вываливаюсь из кошмара… Внешнего освещения больше нет, внутреннего тоже, но темнота в кабине не абсолютная — искрят«шершни. Если на слух, штук пять-десять, патрулируют. В голове, как ни странно, прояснилось, а потому старательно прикидываюсь шлангом — авось, не заметят? авось, он свят? Курить хочется со страшной силой, пальцы теребят нагрудный карман, где пачка и зажигалка — ещё немного, и сорвусь. Другой карман пуст, поскольку мобилу с собой не беру — какой от неё в лесу толк? — но если бы брал, помещалась бы именно там. А вот Лёха со» смартом«не расстаётся никогда, и на него теперь вся надежда. Даже если форвардер, как и харвестер, накрыла вспышкой, Гаджет должен был успеть выскочить и отбежать на безопасное расстояние. С большака, наверное, уже можно дозвониться до базы — зазор там хороший, отослать сигнал» sos«. Впрочем, если смартфон сгорел, тоже не беда — с магистрали открывается широченный простор для марш-броска. Кросс по ночному лесу, конечно, то ещё удовольствие, но по сравнению с роем ос-стрекоз, плавящих мозг, не валялось и близко.»
Ноги затекли, боль возвращается, скребёт по вискам; на повестке дня (точнее, ночи… ) вопрос, сколько прошло времени со вспышки. Час? Два? Дело к утру? За последний вариант отдал бы многое, вот только темнота за стёклами, увы, намекает на обратное. Пошевелившись, привлекаю внимание одного из шершней — садится на плечо, звенит на самое ухо. Замираю, почти не дышу, и он, обманутый, улетает.
«Выручай, Лёха, выручай, — повторяю про себя мантру, — долго мне не продержаться»… Из звуков только гул, другие вязнут, застревают в нем, и всё же, кажется, различаю возглас. Ночная птица, зверь, или просто примерещилось? Лобовое стекло вспыхивает иллюминацией — рой поднимается, харвестер вздрагивает с той стороны, где лесенка. Воспалённый разум, не жалея красок, рисует снежного человека, здравый смысл, работая ластиком логики, правит в медведя. Если здесь такие шершни, каким может оказаться косолапый мишка? Вероятно, что-то среднее между форвардером и харвестером… Осы-стрекозы беснуются, чертят зигзаги, а я, как пришибленный, всматриваюсь в прямоугольник окошка над дверью, и жду неизвестно чего. Появляется там нечто пятнистое, нечто светящееся, и первая мысль — леопард, однако, стоит приглядеться, как понимаю: Лёха! Он колотит в стекло зажатым в кулаке гаджетом, рот открывается и закрывается — беззвучно, словно у рыбы. Ладонь сама тянется к ручке — открыть, впустить, спасти! — но вместо этого проверяет, опущен ли фиксатор, надёжен ли запор. Живо представляю, как Лёха, облепленный шершнями, вспыхивает факелом, и, плотно зажмурившись, начинаю новую мантру:
— Мне это привиделось… мне всё это привиделось… Трамвай несётся на пределе скорости, последних пассажиров бросает из стороны в сторону, вышвыривает в распахнутые двери, за которыми — чернота. Вбиваю сваи ног в пол, хватаюсь крючьями пальцев за переднее кресло, однако, не удержаться, не усидеть, и вылет мой — дело времени. Фигура в плаще уже рядом, но всё ещё не может взять в фокус: лучи света сходятся то выше, то ниже, то справа, то слева. По правую руку кондуктора зубная врачиха, по левую — Лёха, у них фасетчатые глаза, полосатые тела, стрекозиные крылья.
— Жу-жу, — звенит недовольно дантистка.
— Жу-жу-жу, — соглашается Гаджет.
Сразу понимаю, куда они клонят: наводят на цель. Кондуктор медленно, очень медленно, ведёт головой — щёлк-щёлк-щёлк — хрустит его шея.
— Нет! — кричу я, чувствуя приближение света, — нет же!
— Сделай бочку, — говорит Лёха человеческим голосом, и лезвия света разрезают меня на две части.
Я-первый скребёт обшивку кресла, выгибается дугой, пузырится пеной. Вызванное шершнями кровоизлияние — бомба, взорвавшаяся меж стенок черепа. Алое хлещет из носа, сочится из глаз, стекает ручьями по подбородку. Я-второй холоден и спокоен, смотрю отстранённо, шершни пролетают сквозь, прикосновение их сродни щекотке.
Я — кроха лет пяти, прикован страхом к зубоврачебному креслу. Всё дело в первом коренном зубе — в нём поселилась боль. Её выжигают другой болью, живущей в сверле, и я уверен — нет ничего ужасней, но ошибаюсь.
— Надо чистить каналы, — говорит женщина куда-то за спину, куда-то в свет, а в пальцах появляется игла.
Зуб — кратер, зловещий инструмент погружается в него, погружается… это не игла, это — жало! «А» из строчной превращается в прописную, и тянется, тянется, тянется. Игла тоже тянется, игла ковыряет, игла скребёт множеством лапок, кусает разрядами боли, и кроха, прижатый к креслу тяжёлой рукой, вырывается с такой яростью, что опрокидывает женщину-харвестер. Где-то стучит колёсами трамвай, набирает скорость, но я на свободе — вываливаюсь из кошмара… Внешнего освещения больше нет, внутреннего тоже, но темнота в кабине не абсолютная — искрят«шершни. Если на слух, штук пять-десять, патрулируют. В голове, как ни странно, прояснилось, а потому старательно прикидываюсь шлангом — авось, не заметят? авось, он свят? Курить хочется со страшной силой, пальцы теребят нагрудный карман, где пачка и зажигалка — ещё немного, и сорвусь. Другой карман пуст, поскольку мобилу с собой не беру — какой от неё в лесу толк? — но если бы брал, помещалась бы именно там. А вот Лёха со» смартом«не расстаётся никогда, и на него теперь вся надежда. Даже если форвардер, как и харвестер, накрыла вспышкой, Гаджет должен был успеть выскочить и отбежать на безопасное расстояние. С большака, наверное, уже можно дозвониться до базы — зазор там хороший, отослать сигнал» sos«. Впрочем, если смартфон сгорел, тоже не беда — с магистрали открывается широченный простор для марш-броска. Кросс по ночному лесу, конечно, то ещё удовольствие, но по сравнению с роем ос-стрекоз, плавящих мозг, не валялось и близко.»
Ноги затекли, боль возвращается, скребёт по вискам; на повестке дня (точнее, ночи… ) вопрос, сколько прошло времени со вспышки. Час? Два? Дело к утру? За последний вариант отдал бы многое, вот только темнота за стёклами, увы, намекает на обратное. Пошевелившись, привлекаю внимание одного из шершней — садится на плечо, звенит на самое ухо. Замираю, почти не дышу, и он, обманутый, улетает.
«Выручай, Лёха, выручай, — повторяю про себя мантру, — долго мне не продержаться»… Из звуков только гул, другие вязнут, застревают в нем, и всё же, кажется, различаю возглас. Ночная птица, зверь, или просто примерещилось? Лобовое стекло вспыхивает иллюминацией — рой поднимается, харвестер вздрагивает с той стороны, где лесенка. Воспалённый разум, не жалея красок, рисует снежного человека, здравый смысл, работая ластиком логики, правит в медведя. Если здесь такие шершни, каким может оказаться косолапый мишка? Вероятно, что-то среднее между форвардером и харвестером… Осы-стрекозы беснуются, чертят зигзаги, а я, как пришибленный, всматриваюсь в прямоугольник окошка над дверью, и жду неизвестно чего. Появляется там нечто пятнистое, нечто светящееся, и первая мысль — леопард, однако, стоит приглядеться, как понимаю: Лёха! Он колотит в стекло зажатым в кулаке гаджетом, рот открывается и закрывается — беззвучно, словно у рыбы. Ладонь сама тянется к ручке — открыть, впустить, спасти! — но вместо этого проверяет, опущен ли фиксатор, надёжен ли запор. Живо представляю, как Лёха, облепленный шершнями, вспыхивает факелом, и, плотно зажмурившись, начинаю новую мантру:
— Мне это привиделось… мне всё это привиделось… Трамвай несётся на пределе скорости, последних пассажиров бросает из стороны в сторону, вышвыривает в распахнутые двери, за которыми — чернота. Вбиваю сваи ног в пол, хватаюсь крючьями пальцев за переднее кресло, однако, не удержаться, не усидеть, и вылет мой — дело времени. Фигура в плаще уже рядом, но всё ещё не может взять в фокус: лучи света сходятся то выше, то ниже, то справа, то слева. По правую руку кондуктора зубная врачиха, по левую — Лёха, у них фасетчатые глаза, полосатые тела, стрекозиные крылья.
— Жу-жу, — звенит недовольно дантистка.
— Жу-жу-жу, — соглашается Гаджет.
Сразу понимаю, куда они клонят: наводят на цель. Кондуктор медленно, очень медленно, ведёт головой — щёлк-щёлк-щёлк — хрустит его шея.
— Нет! — кричу я, чувствуя приближение света, — нет же!
— Сделай бочку, — говорит Лёха человеческим голосом, и лезвия света разрезают меня на две части.
Я-первый скребёт обшивку кресла, выгибается дугой, пузырится пеной. Вызванное шершнями кровоизлияние — бомба, взорвавшаяся меж стенок черепа. Алое хлещет из носа, сочится из глаз, стекает ручьями по подбородку. Я-второй холоден и спокоен, смотрю отстранённо, шершни пролетают сквозь, прикосновение их сродни щекотке.
Страница 5 из 6
