Зверь и Даниель

Но желание это должно быть непременно чистое, потому как на злое сердце, завистливое и неисполненное должного уважения, оборачивается прекрасное козлище во взор матери своей — чудовищной Шаб-Ниггурат. Пожирает Шаб-Ниггурат глумливого со всеми его потрохами, а с первыми лучами солнца и сама по красной росе туманом растекается.

А еще рассказывают про Марьяну Моревну — заморскую царевну… Скрылось солнце за горизонтом, закончились коробейниковы байки, разошлись селяне по домам, сам Рыгор последнюю трубочку выкурить у колодезя остался. Думает идти к вдове Бордулихе в дом, под одеяло — деревяшку греть. Раньше бы пошёл без раздумий, а теперь вдова не знамо как, по воде ли прочитала, али на картах прознала, что идёт он к семье и не будет приходить больше. Последняя эта весна для его торговли. И ждёт его дом — полная чаша, чтобы детей растить и с женой миловаться. С самого утра недобро она взглядом сверкала. Боязно Рыгору было объясняться с ней. Да и вспомнилось, с чего она вдовой вдруг стала. Тёмная история, как будто её муженёк об угол дома побился спьяну, да так что всеми частями тела сразу. Глядит коробейник задумчиво на дым, а возле забора кто-то с ноги на ногу переминается.

— И долго ты яблоню подпирать собираешься, малец? — торговец поднялся, тяжело проскрипев деревянным набалдашником по настилу, и сделал вид, что уже к хате идет. Скользкая тощая тень взметнулась навстречу. Парнишка, на вид — лет шестнадцати в замешательстве застыл на пути Рыгора. Торговец смерил его с головы до пят насмешливым взглядом и хохотнул:

— Для игрушек ты дюже великоват, братец, а зелье курить пока не дорос. Продам, так тебя мамка зело заругает. Если только дудку сладкоголосую за пятачок отдать? Играть научишься — все девки твои будут.

— Всех мне не надо, дядько Рыгор. Мне только одну надо. Её одну.

— Я, братец, приворотами не торгую, вали-ка к бабке-знахарке по прямой дороге, — досадливо крякнул коробейник.

— Так будешь свирельку брать или нет? Но учти — в долг не торгую.

— Мне бы ту дудку, — отважился, помявшись, Сол — а парнишку звали Солидар.

— Мне бы ту самую дудку, что Зверя-Даниеля манит. Я его облащу, и приворотное зелье не надобно.

Рыгор опустился на скамейку, кивнул Солу сесть рядом. Ухмыльнулся — хоть ещё одна передышка до ссоры с Бордулихой — Поверил, значит, про чудеса. А что, если я выдумал Даниеля? Тогда что?

— Вы, дядько, много чего видели и чудного знаете, так скажите как на духу — можно Даниеля увидеть или… нет?! — у парнишки аж голос сорвался от волнения.

Рыгор хмыкнул, потом расстегнул ворот рубахи и вытащил небольшую дудку, подвешенную на серебряной цепочке. Он поднес ее к губам, и в ночную тьму улетела странная — тревожная, но завораживающая трель. Рыгор проиграл ее еще раз. Потом еще.

— Запомнил? Когда сможешь в точности повторить, иди в дубовую рощу, найди поляну, дождись полуночи, открой там свое сердце лесу и проиграй эту песенку так, как и на собственных похоронах бы не сумел. Может, и повезет тебе. Олень — он дурак, а дураки друг к другу тянутся. Я давненько не встречал никого, настолько безумного, чтобы поверить в яхонтоглазого Даниеля.

Схватил тот дудочку, сунул Рыгору в руку монетку маленькую серебром в треть веса и в темноту убёг. Вздохнул торговец, подумав — жизнь свою всю прошлую сейчас за неполновесную монетку отдал. А потом ещё раз вздохнул, взвалил короб с мешками и к крыльцу вдовьему попёрся.

Не встретила его Бородулиха злобой лютой. Вообще не встретила. Дверь закрыта оказалась, свет не горит нигде, а на стук ответ тишиною. Пошёл он дальше по домам — ведь только что рядом все у костра сидели, а теперь ни в один дом не достучаться. И хоть бы в каком-то окне свечка горела!

Жутко стало сразу Рыгору. Всё смотрелось странно, словно была история, а потом всё — закончилась та для него и он из неё выпал — не нужен никому, коль больше не хочет быть коробейником. Вокруг серый лес, и дудки под рукой нет, чтобы мелодией развеяться.

Каверна стала дыркой во тьме. Чёрные курганы изб, закрытых, без огонька. Чёрное время.

Думал Рыгор забраться в овин куда-нибудь, ночь переждать — да там такая пасть на него высунулась, зубы выставились, как у оборотня… — Чур-чур, место странное стало — будет тут недобрая царствовать скоро, ой чует сердце… недоброе!

Отступал Рыгор от домишек в сторону, отступал и в лесу оказался. Дорога до Брынжатницы прямая, а прямо за ней вдали и огонёк мелькнул — тёплый очаг в часе пути. Повернулся Рыгор, а со спины чёрные холмы: не деревня, а кладбище, не к добру. А в Брынжатнице боярин Словиш ещё сам примет-накормит, а может и товар дорогой весь купит, о котором служанка донесла. Собрал Рыгор свою храбрость в кулак, помолился за удачу «Иэ, Шаб» и пошёл по дороге, прямой и радостной, тёмной и лесной.

Шёл, а чтоб страх отогнать — о семье думал. О том, как скоро придёт он на Серебряную речку, к жене да детям.