Зверь и Даниель

И с чего такая тоска по семье вдруг, хоть и правильная?! А с того, что встретил он давече одного человека, южного, кожей тёмного, тоже коробейника. Удивительные товары были у того — жемчуга радужные и бледные, амбра морская, камешки с духами, шелка легчайшие. Объяснялся тот трудно, местный пополам с бродячим египетским, но ходоки-торговцы поймут друг друга. Выпили с ним, побратались, знаками Шаб обменялись. Тот о своей семье говорил, что давно не видел — годы бегут, а он идёт. И всё в одну сторону — прочь от дома, расплакались оба. Вот тогда на Рыгора тоже тоска напала. Обнялись они в этом горе, коробами с товаром обменялись. И в стороны родных домов разошлись. Южанин — на Юг, Рыгор — на Север. С той встречи реже стал Рыгор останавливаться, короче ночевать, дешевле торговать, лишь домой, быстрее домой.

Ближе теперь огонёк мерцал, но деревяшка на ноге больно холодить начала. Стал Рыгор поглядывать вокруг — где присесть сможет. Слева от него свет луны выхватил пенёк пологий, от тропы два шага, на пять минут ногу протянуть, кулаком побить, чтоб не морозила, и дальше.

И только ступил коробейник с тропы, как вдруг протянул откуда-то тонкий старческий голосок:

— Не садись на пенёк, не ешь пирожок!

— Чур меня, чур, — отмахнулся от наваждения торговец, сердце у него в пятки ушло. Лес, да тьма и вдруг такое… — Неужто опять сглазили?! — пробормотал Рыгор — Аль почудилось… Давно на Рыгора порчу не наводили, но чуять он её научился. Давнее воспоминание в памяти заворочалось. С пирожков тоже началась… да с оладьями, с малосольными огурчиками, медовухой, рябчиком копчёным, северной солёной слизь-рыбой и всеми яствами. Посадили его в селении за стол, а он с болезнью там остался. Жители тогда его выгнали на поля, зубы заговаривали, что болезнь поносную — «её переварить надо».

А посреди поля старик с косой сидел в чёрной накидке. Ноги как в землю вросшие. Подбородок седым мхом обёрнут. Приветствовал тогда коробейник старика.

— Они всех гостей травят так, — сказал тот Рыгору.

— Землю так добрят. Матушка тут неплодородная — вот они порчу напускают, а затем жертву в поля, значит. Я — волхвом бродячим был. Встретили и накормили. И два месяца тут бродил, как бадья с квасом, ягодами питался. Но мне Шаб в мести споможет… Они придут в поля на страду, да тут и останутся.

— Старик говорил всё это, натачивая косу.

— Помогу я тебе. Держи дудку, от всякой порчи — её мой праотец выбил из дуба, чтобы свояка Даниеля подзывать, только ты вороти.

— И старик блеснул солнечным зайчиком с лезвия косы прямо в глаза Рыгору.

— Садись над землёю-матушкой и, когда прижмёт, дуй в свистульку, что есть сил, пока не почувствуешь, что наговор дымом из ушей выходит, — закончил он совет.

Дудку должен был вернуть, которую одолжил от сглазу поносного лечиться… Рыгор-дурак… а, воротившись, нашёл старика среди пылающих изб, сидевшего кровью забрызганным, убитых сельчан косою кромсал. В жизни страху такого коробейник не испытывал, убежал оттуда с чёртовой дудкой. Никогда короб таким лёгким не казался, а деревянная нога настолько сподручной.

Но это давно было. И прятаться он научился с тех пор от всех духов — в дым заморского зелья кутается, и ни один демон не достанет.

— Не дам себя сглазу с потрохами сожрать, — решил Рыгор.

— Выкину всё, что в Каверне взял, мало ли в чём порча. И дыму надо.

Рука к боку и малый кисет крепче обхватила. Ещё один пенёк с тропы усмотрел и только шаг с дорожки ступил, как замолкли сверчки и опять сверху:

— Не садись на пенёк, не ешь пирожок! — угрожающе скрипит уже знакомый голос.

— Да не буду я есть твои пирожки, выкину! Сгинь, нечисть!

— Мои пирожки выкинуть?! — крышка короба за спиной Рыгора откинулась — вытянулись оттуда руки, обвешанные пёстрыми лентами-змеями, разметались гадюки вкруг лица коробейникова, сверкая глазами-пуговицами; бритвы, шилья с их языков полезли. Почувствовал торговец, как опутывают ноги-руки склизкие щупальца, впиваясь присосками в кожу.

— Иэ, Шаб-Ниггу… — прохрипел торговец, пытаясь бога на помощь призвать, но вгрызлась бритва в горло, и захлебнулся Рыгор на полуслове. Потекла теплая речка по плечам и за ворот. Короб разлетелся с хлопком, мешки полопались, разбежались бобровые шкурки. Пронеслась перед глазами жизнь, дорога домой, что прошёл бы, коли не был проклят, жена Сиренька, которую оставил на Серебряной речке, детишки, которым никогда не принесёт подарки. Мешок у пояса лопнул, и из него посыпались оловянные солдатики, деревянные кораблики, раскатились стеклянные шарики, мерцая в лунном свете и исчезая в шевелящимся испуганном разнотравье.

Разорвалось сердце коробейника, рёбра как клавиши затанцевали так, что куски печени брюхо выплюнуло, и голова как по горке скатилась до сапога. «Ррры-гор!» — прорычала она, врезавшись в пенёк, глаза вытаращились, выпали и за стеклянными шариками вослед укатились, а зубы в деревянную ногу вцепились, будто жизнь удержать пытались.