Decapitata

Сооружаю пожрать. Сервирую деду на музыкальном табурете — он круглый, массивный на всю ногу и четыре лапы, а что вертячий — не беда, я его винт уже заклинила негодяйской бумажкой. Прежде чем меня самоё переклинило.

Снова мытьё — в боку колотьё. Белье с балкона снять и в доме подсушить, протереть полы щеткой, тряпкой и коленками. Щетка ведь не везде достанет. Дед снова кряхтит — вельми большие дела рожает. Не беда — подхватим и вынесем, всё вынесем, большому кораблю большое и плаванье, только бы говняными лапками по всему судну не мацал. Тарелки в одной руке, это самое в другой — и марш к дальнейшим победам.

Деду — он, кстати, мой кровный отец, — девяносто три. Родил он меня тридцати лет от роду, и этот факт означает, по-моему, что по его смерти мне предстоит отмотать еще минимум три десятка: порода наша живуча донельзя. Сие обстоятельство делает мою смерть неким подобием скользящего по календарю движка. Жаль: я предпочла бы определиться с этим поточнее, ибо, что и говорить, такого я вроде не заслужила. Имею в виду — мерзости, которая называется в наших дольных землях долголетием. Ну почему обыкновенная смерть в постели, как правило, выглядит так, будто мы только и делали, что всю жизнь преступничали!

День, тем не менее, клонится к упадку, точнее — к закату. Хотя солнца этой туманной, тучной и облачной осенью как и нет, катиться за горизонт, стало быть, нечему.

Снова дед нарвался на малую постирушку. Стягиваю с него влажную майку и грязные трусы, несу прямо в бак. Стоило бы и самого деда простирнуть, завонялся очень — так говорят о воришке, которого поймали с поличным и по ком ныне плачет петля. Да барабан стиралки не такой большой, и вообще — он такого не заслужил. Оба такого не заслужили. Я имею в виду — мы оба.

Вытаскиваю белье из стирального барабана, выношу на свежий балконный ветерок. Оно исполняет на веревке гротескный танец висельника.

Ужин куда проще принести и перенести, чем прочие виды ухода за немощным и от действительности. Собаке можно после гулянья выдать сухим пайком — зубы точить и налёт снимать. Самой мне ужин и вовсе не нужен… хотя погодите, а обедала я или разделила еду с другом? Враг, во всяком случае, подачек не дождется и пощады от меня не получит.

Как чудесно ступать в бархатной темноте, проникнутой золотыми и розовыми звездами уличных ламп — глаза отдыхают, нервы укрепляются, чувствуешь себя ближе к дикой природе. Лотта тоже довольна — рвёт меня к каждой кочке и стервозно ее обнюхивает. Бдительность: каждая баба ей соперница, любой мужик — насильник и хам. Всё как у людей.

Кормлю собаку, чищу нам обеим зубы. Деда обтираю влажными салфетками от простуды. И зажигаю ночник, довольно яркий — иначе он спать боится. Хорошо, постель стелить одной мне: его ложе не закрывается, а собака плюхается на ночь куда ей угодно. Обычно — в то единственное кресло, которое пока избежало ее зубов.

Непререкаемая цепь событий: дерьмо чередуется с пищей, пища — с легкой дремотой, дрёма — с уткой, утка — с едой, еда — со сном. На сей раз окончательным. Смывающим скверну дня. Сном, который делает из гнилой ветошки человека.

Спать… Стоит едва призакрыть глаза, отдаться онемению членов и воспарить над своим собственным телом, как начинается извечный штурм высокой твердыни.

Первый приступ.

Я одиноко поднимаюсь по широким ступеням, и тяжкий шлейф парчовой, золототканой мантии волочится следом, заметая мой путь. Короткие седые волосы выбились из-под капюшона, мягкие башмаки без каблука ступают не скрипнув. Весь высокий помост обтянут сукном, бархатно-чёрным — как ночь, как отдых от трудов. Я ступаю на плотные доски и иду к тем троим, что возвышаются надо всем. Интересно, думаю я, рядом низкое широкое кресло почти без спинки и что-то из параллельного бытия… журнальный столик, вроде как, только больно уж солидный, что ли. Массивный — вот правильное слово.

Снаряжая меня сюда, девушки-прислужницы говорили:

— Как вам было обещано в самом начале, так и будет. Никакого телесного и душевного притеснения. Но мы все должны увидеть, как вы встретите необычное, возможно даже — неприемлемое для вас. А это непременно должно произойти, ибо в том и есть суть вашей жертвы. Только не пытайтесь, во имя всего святого, сдержать свои чувства. Это тоже условие — по вам будут гадать. Делать на вас ставки, если это будет понятнее. Хотя нет, вовсе не так.

А как тогда?

Я прямо подхожу к ним — широкоплечий, хотя не такой уже высокий молодой человек и при нем двое совсем юнцов, — говорю им:

— Я в полном твоем распоряжении, мейстер Ингмар. И вашем, юные эсквайры.

И почти щегольским жестом скидываю мантию на руки одному из подмастерьев. Теперь на мне одна лишь батистовая рубаха до полу, с широкой алой опояской. Нет, безусловно, эти физиономии мне знакомы по прошлым снам — во всяком случае, лицо старшего.

— Госпожа Тациана.