Decapitata

Ты простишь нам то, что мы сделаем с тобой?

Ингмар снова уклоняется от писаного и скрепленного печатями текста. Не давать ему поблажек.

— Что простить? То, что твой меч заберет у меня всё оставшееся мне время с его болячками? Да, разумеется. Это исполнение договора. Что ты причинишь мне боль? Последнего не знаем ни ты, ни я, потому что с того света никто не возвращался. Да прощаю, прощаю, конечно. Всё равно назад уже не открутишь.

Вся троица улыбается — едва заметно.

— Так ты мне доверяешь? Доверяешься?

— Нет слов, маэстро. Разумеется.

— Тогда в знак доверия и примирения — выпей из моих рук.

Ингмар поворачивается назад — не без изящества — берет со столика серебряный кубок на ножке и, слегка придерживая за основание, протягивает мне. Я… Кто-то врубает в комнате электричество на полную мощность. Наш милый дед уперся руками в сервант: от усилий, нужных ему, чтобы удержаться на хлипких ногах, сотрясается стекло дверец, а чашки китайского фарфора — фасонные такие, широкие и с узкой подставкой — мелодично звякают друг о друга.

— Дедусь, тебе что надо? Нехорошо тебе? — щурюсь я от палящего света.

— Татьяна, какой сейчас месяц? Январь? Жарко.

— Октябрь, первое число. Это затопили на пробу. Всё? Иди к себе.

Беру его сзади под мышки, поворачиваю и двигаю вперед, будто рабочий тачку. Он семенит, послушно перебирая босыми ногами.

— Форточку открыть? Тогда лезь быстренько под одеяло, простудишься.

По пути обратно прихватываю последний образец дедовой мочи — он не любит, когда это остаётся надолго, и попытки выплеснуть ее куда ни на то составляют главный предлог его ночных странствий. Что можно, раз ты всё равно уже здесь, чётко излиться в санитарный фаянс, как обыкновенному человеку, в дедову башку не влезает.

Сплю дальше — практически с начала. Такое правило. Можно, однако, слегка прокрутить на скорости, будто фильм с кассеты. Но со звуком.

… Второй приступ.

Всхожу на эшафот, волоча золоченый хвост, будто ящерица. Говорят, они со страху его теряют, только это не ко мне, милостивые государи.

Палач и два его подмастерья. Плаха и стул, привязав к которому, рубят повинные головы — только этот куда как изящнее. Эстетика, туда ее в качель… Почему я не боюсь ни антуража, ни людей, напротив — встречаю как добрых знакомых?

Не глядя, бросаю мантию в чьи-то объятия.

— Мейстер Ингмар, я в твоих руках. Договор должен быть честным обоюдно, так я мыслю?

— Так, мейсти Тациана.

— Что мне еще для тебя сделать? Волосы довольно ли коротки?

Он слегка приподнимает их, чуть касаясь пальцами моей шеи.

— Можно было бы чуток еще пообстричь — чтобы только тебя коснуться. Такая стройная шея достойна особой заботы.

Ну да. Последний секс в моей жизни.

— Ой, маэстро, ты снова со мной плутуешь.

— Я? Нисколько. Я лишь верен слову и условию.

— Я тоже.

— Тогда в знак исполнения их обоих, в знак прощания и прощения — выпей это вино.

Кладу свои пальцы поверх его ручищ и наклоняю сосуд к себе. Дух гвоздики, аромат корицы, цвет тёмного рубина. На губах моих — терпкость кожицы давленых гроздьев с лидийских, летейских холмов. А дна совсем не видать.

— Хм… Мейстер, ты уверен, что я не должна с тобой поделиться в честь того самого всепрощения?

— Уверен. Пей.

Пригубливаю. Это почти глинтвейн — такой я любила в детстве, но давали мне сущую каплю. И пахло не совсем так. Попроще.

— Мейстер. Прежде чем выпить до дна, если уж так надо, я хочу… Отодвинься в сторону, прошу тебя.

Там, за его спиной, на дереве лежит нагой двуручный меч с тупым завершением — имя хозяина почти одинаково с именем клинка. Я вытягиваю из лап Ингмара заупокойный кубок, окунаю в эту местную «Изабеллу» кончики пальцев и роняю на скандинавскую вороную сталь одну-две капли. Больше нельзя. Меч должен остаться голоден.

— Всё. Я повторяю то, с чего начала, побратимы.

— Я к твоим услугам, госпожа моя. И мой Инграм жаждет поцеловать тебя. Но скажи сперва, как оно тебе? Мое вино?

— Крепкое. Сладкое. Как бы с него мне голову до срока не потерять.

— Уж этого не бойся.

… Страх. Прямо-таки ужас, от которого я теряю последнее самообладание. В сердцевине огня, посреди ослепительно яркой комнаты надо мной возвышается сутулая тень и трясет меня за плечо:

— Татьяна, где собака? Ты ее куда дела? На улицу выбросила?

— Дед, пойдем посмотрим, — отвечаю я, кое-как приходя в себя.

— Никуда с порога не девается… Вот же она, поперек ванной лежит, — говорю, зевая.

— Ты ее совсем затуркал своей иллюмина… ах… цией. Лотька, ко мне! В комнату, быстро!

Я отворачиваюсь, чтобы загнать псину, — и еле успеваю оттащить нашего старого пройдоху от проема входной двери.