Decapitata

Замки открывать он по жизни мастер.

— Уйди, простынешь, на ступеньках упадешь. Ничего тебе там не светит, дедусь.

Снова передвигаю его на нужное место, как пешку. Захлопываю, наконец, входную дверь и запираю на особый замок — тугой. Хотя стоит отцу захотеть… Холодильник со сломанной замочной пружиной он ведь взламывает. И откусывает колбасу прямо с нечищеного батона.

— Ложись и спи, наконец. Больше ничего тебе не надо?

Ему ничего не надо. Вот разве что крошечный банан облупить. Его личный. И спинку почесать. Нет, завтра точно его помою — вот только дочка с работы явится. И с вечерних институтских занятий. Помою и солью помои.

В очередной раз гашу свет и засыпаю прямо с пол-оборота.

… Третий приступ. Самое начало как следует проштудировано, его мы, так уж и быть, пропустим.

— Моя жизнь — в твоих руках, мастер. И на лезвии твоего почти что тезки, рукоять которого на картине с героем-драконоборцем поворачивается к любому из тех, кто смотрит.

— Ты разделишь со мной вино, госпожа?

— С твоим мечом — да. Но и только. Побойся Бога, мастер. Там же опий, верно?

— Можно и так сказать. Хотя на самом деле — нет. Иные травы. Не столь опасные.

— Вот и чудесно. Не хотелось бы, чтобы хмель и дурман настигли меня раньше смерти.

Я отбираю чашу, отпиваю из нее малый глоток и лью струйку по небольшой впадине, что начинается от рукояти, стараясь протянуть ее по короткому, в треть лезвия, долу. Это называется «привадить меч к себе». И «очистить от земной скверны» — как самурайский короткий меч перед самой священной из церемоний.

— Чтоб ты был ко мне более милосерден, чем жизнь, — тихо говорю я и пью чашу до донца. Переворачиваю над полом — чтобы все видели: ни капли не осталось.

Мне становится чуть холодно — время нарочно выбрано тёплое, полуденный разгар индейского лета, да и сладкое вино разожгло костер изнутри, но вот поди же!

— Никак ты боишься, госпожа моя?

— Твердокаменными бывают лишь полные дурни, мейстер.

Он поддерживает меня за локоть, я протягиваю руки вперед, как на картинках, и киваю тому мальчишке, что не держит моего плаща.

— Тебе не велено связывать ни рук, ни ног, ни колен, мейсти. Нас предупредили, чтобы мы не совершали того, что похоже на насилие.

— Ладно уж, как-нибудь и так справлюсь. Только бы своим шевелением прицел вам не сбить. Держать-то меня за долгий волос не получится… Парни сначала не понимают, потом до них доходит. Снова улыбаются.

И снова поворачиваюсь к моему Ингмару. Он чуть облизывает губы, прежде чем сказать:

— Госпожа Тациана, как ты соблаговолишь принять мой удар — спереди или с затылка?

— Я храбрая, мейстер, или только соблаговоляюбыть храброй?

Он молчит в недоумении.

И тогда я говорю — совсем без позы.

— Мне очень страшно. Того, что я непроизвольно отшатнусь в сторону, когда твой клинок сверкнет в вышине небесной рыбой. Тогда ты меня лишь поранишь, а это очень больно. Куда больнее, чем умереть. Но это и всё. Спереди.

— Тогда сядь, чуть откинься, обопри плечи о спинку и держись крепче за подлокотники.

И слегка толкает меня в то самое кресло.

— Глаза тебе завязать? — слышу я сквозь плотно зажмуренные веки.

— Уже нет смысла, по-моему. Солнце. Тебе в спину, мне в лицо.

— И вино. Вяжет крепче веревок и слаще сна, правда? Если ты ему позволишь.

— Ну ты и хитрец, маэстро.

Я тоже, между прочим, куда как хитра. Через полуоткрытые веки я вижу, что мейстер берет клинок за рукоять обеими руками, но не заносит через плечо над головой, как вроде ему приличествует. А вот поиграть чуток мечом, чтобы показать свою ловкость, ему по сценарию как раз полагается… И тут я чувствую… всей своей парчовой, ящерной, ящеричной шкурой чувствую, что вот-вот снова прервусь. А четвертого приступа мне нынче дано не будет.

— Инграм, иди. Ингмар, делай. Делай!

И на небе с тонким свистом зажигается, бликует, ликует второе солнце. Ниспадает в меня кометой… Это не дед. Это просто утро. Облачное, зябкое — пробное отопление снова отключили, гады. Трубы ржавые, без конца требуют починки. Ну ничего, взбодримся, однако. Я раньше специально голышом поутру бегала — чтобы проснуться. Утро красит ясным светом… Кого красит? Забыла. Но на этих словах и в самом деле пробивается нежное солнышко.

Что-то я и правда нам обоим купила — нашей горемычной связке.

Значится, так. Все посты проверять, с собакенцией гулять, дежурство по кухне, а кто опоздает — два наряда вне очереди. Из новопеределкинского импортного секонда. Там сегодня как раз самая выгодная половинная уценка, а мне куртка приглянулась крутой фирмы «Волчий След», дочь говорила — никто пока ее не тронул. Эх, старая барабанная шкура только и мечтать может о времени, когда молодой телятинкой была, говаривал когда-то мой родной, мой истинный дед.