Эта история случилась в 1995 году. Я только что получила диплом учителя иностранных языков и принялась искать работу. Распределение уже было отменено, хотя в холле института всегда висели объявления — «требуются учителя в среднюю школу в селе… деревне… поселке городского типа». Все это не устраивало — я хотела остаться в городе.
Добавить в моё избранное
15 мин, 36 сек 12415
Только в нем уже не было обожания — лишь грусть, которая с каждой секундой переходила в звериную тоску.
— Будем читать вместе, — предложила я жизнерадостно, понимая, что выбрала не совсем уместную тему. Наверняка родители беспокоятся, может, даже морги обзванивают. Я подумала, что должна найти лом и выбить дверь в учительскую. Но вместо этого мы прочитали текст. Вместе — предложение он, предложение — я; потом также совместно перевели.
— Знаете, — начал он вдруг.
— Отец разводил голубей, у него даже голубятня была. Как будет по-немецки — «голубятня»?
Честно говоря, я не знала. Ну вот не знала и все!
— По-немецки голубь — die Taubе, значит голубятня должна звучать так, «дом для голубей», — размышляла я вслух.
— А здесь, в школе, плохой дом для голубей, — снова сказал мальчик.
— На чердаке дырки снаружи широкие, а изнутри — узкие. Они сюда залетают, а обратно вылететь не могут. Там поверху пыль, а смахнешь ее — и слой по колено — кости и перья. Раньше дворник им запасной выход открывал, так они все равно не вылетали. Боялись, здесь ведь шумно. Они и сейчас там… — А ты откуда знаешь?
— А мы с мальчишками лазали, там ведь открыто все время было, только недавно закрыли… Мальчик повернул ко мне голову. Я смотрела на парту, переваривая «страшилку». Я видела его движение, но до меня не сразу дошло, что в нем неправильно… Я смотрела на парту, смотрела на собственную руку и на тень от моей головы на матовой поверхности. Перед мальчиком не было этого темного пятна. Мальчуган сидел ровно под лампой, посередине класса, вполне возможно, что у меня глаза устали, и вообще — я совершенно замоталась и хочу спать. Но самое страшное, отчего похолодели пальцы — это то, что из нагрудного кармана его чуть ли не довоенного «френча» выглядывал клочок красной материи. Не сразу я сообразила — что это такое, а когда поняла — то пусть у моего ученика выросли клыки — это не испугало бы меня более… Даже дышать стало тяжело… Чтобы немного успокоиться, встала и прошлась по кабинету. Среди стендов с правилами вдруг наткнулась на обитую выцветвшим атласом фанерку. Стекло на ней давно треснуло, но было заметно, что кто-то ее протирает — в отличие от запыленных стендов она была чистой. Под стеклом находился пожелтевший от времени листок — вырезанная из газеты статья. Называлась она:«Подвиг школьника». Я читала расплывающиеся буквы и едва складывала из них слова. Получалось, что зимой 1964 года некий Саша по пути в школу спас из Черной речки (район, в котором находилась школа N 113, так и назывался — Чернореченский) несколько малышей. Ребятишки угодили в запорошенную снегом промоину, а «героический пионер» сумел их вытащить, но потом провалился сам, и не сумел выбраться на берег… Основательная такая статья, со всеми подробностями, чуть ли не дело в прокуратуре… Несколько раз пропускала фамилию мальчика, страшась все более и более, пока не дошла до того места, где говорилось что в школе даже открыли«мемориальный класс», и номер кабинета поверг меня в ступор. Я лихорадочно рылась в сумочке, пока не нащупала пудреницу. Зеркало прыгало в руке, а я пыталась разглядеть позади себя Тихомирова Сашу. Пионера, который прятал свой галстук в нагрудный карман. Он прятал его от меня и от тех, кто был до меня, кто тоже видел его, в этой школе, больше похожей на мавзолей, в этой форме, в этом классе, у Черной речки… Но его, конечно, не было в прыгающем зеркале. И даже когда я обернулась, его не было. Ни мальчика, ни портфеля, ни учебника… Горло пересохло мгновенно. Я ринулась из класса, вместе с сумочкой, куда-то побежала, пока не поняла, что стою в учительском туалете, прислонившись к стене, а руки дрожат так, что невозможно и сумочку открыть. Я, вообще-то, редко курю, как говорится — раз в пятилетку. Но всегда ношу с собой пачку «Вог» — мало ли что? Первая сигарета сломалась, но я закурила вторую. Хотелось по-щенячьи завыть, но еще больше — пойти в этот кабинет и убедиться, понять, что никто не сошел с ума. Даже не знаю, что бы меня больше обрадовало — присутствие или отсутствие этого… мальчика. В какой-то момент я зажала уши, но быстро опомнилась и долго вслушивалась в тишину, страшась узнать легкие шаги и робкий, словно извиняющийся голос.
Из туалета я выползла под утро, совершенно разбитая, уставшая, растрепанная.
Часы вновь показывали полдевятого, серый свет лениво расползался по стенам. Внизу, на первом этаже, кто-то ходил и разговаривал. Как тень я спустилась по лестнице, а когда увидела Татьяну Васильевну, то чуть не рухнула без чувств. Только усилием воли я смогла напустить на себя уверенный вид.
— Татьяна Васильевна, вы меня вчера в школе заперли. Где вы были? — спросила я как строгий цыпленок.
— Дак, здесь я. Ох, милочка, так ведь надо было к радистам стучать. Я же у них была, в каморке… Старая женщина взяла меня за руку и буквально поволокла к «радиорубке».
— Будем читать вместе, — предложила я жизнерадостно, понимая, что выбрала не совсем уместную тему. Наверняка родители беспокоятся, может, даже морги обзванивают. Я подумала, что должна найти лом и выбить дверь в учительскую. Но вместо этого мы прочитали текст. Вместе — предложение он, предложение — я; потом также совместно перевели.
— Знаете, — начал он вдруг.
— Отец разводил голубей, у него даже голубятня была. Как будет по-немецки — «голубятня»?
Честно говоря, я не знала. Ну вот не знала и все!
— По-немецки голубь — die Taubе, значит голубятня должна звучать так, «дом для голубей», — размышляла я вслух.
— А здесь, в школе, плохой дом для голубей, — снова сказал мальчик.
— На чердаке дырки снаружи широкие, а изнутри — узкие. Они сюда залетают, а обратно вылететь не могут. Там поверху пыль, а смахнешь ее — и слой по колено — кости и перья. Раньше дворник им запасной выход открывал, так они все равно не вылетали. Боялись, здесь ведь шумно. Они и сейчас там… — А ты откуда знаешь?
— А мы с мальчишками лазали, там ведь открыто все время было, только недавно закрыли… Мальчик повернул ко мне голову. Я смотрела на парту, переваривая «страшилку». Я видела его движение, но до меня не сразу дошло, что в нем неправильно… Я смотрела на парту, смотрела на собственную руку и на тень от моей головы на матовой поверхности. Перед мальчиком не было этого темного пятна. Мальчуган сидел ровно под лампой, посередине класса, вполне возможно, что у меня глаза устали, и вообще — я совершенно замоталась и хочу спать. Но самое страшное, отчего похолодели пальцы — это то, что из нагрудного кармана его чуть ли не довоенного «френча» выглядывал клочок красной материи. Не сразу я сообразила — что это такое, а когда поняла — то пусть у моего ученика выросли клыки — это не испугало бы меня более… Даже дышать стало тяжело… Чтобы немного успокоиться, встала и прошлась по кабинету. Среди стендов с правилами вдруг наткнулась на обитую выцветвшим атласом фанерку. Стекло на ней давно треснуло, но было заметно, что кто-то ее протирает — в отличие от запыленных стендов она была чистой. Под стеклом находился пожелтевший от времени листок — вырезанная из газеты статья. Называлась она:«Подвиг школьника». Я читала расплывающиеся буквы и едва складывала из них слова. Получалось, что зимой 1964 года некий Саша по пути в школу спас из Черной речки (район, в котором находилась школа N 113, так и назывался — Чернореченский) несколько малышей. Ребятишки угодили в запорошенную снегом промоину, а «героический пионер» сумел их вытащить, но потом провалился сам, и не сумел выбраться на берег… Основательная такая статья, со всеми подробностями, чуть ли не дело в прокуратуре… Несколько раз пропускала фамилию мальчика, страшась все более и более, пока не дошла до того места, где говорилось что в школе даже открыли«мемориальный класс», и номер кабинета поверг меня в ступор. Я лихорадочно рылась в сумочке, пока не нащупала пудреницу. Зеркало прыгало в руке, а я пыталась разглядеть позади себя Тихомирова Сашу. Пионера, который прятал свой галстук в нагрудный карман. Он прятал его от меня и от тех, кто был до меня, кто тоже видел его, в этой школе, больше похожей на мавзолей, в этой форме, в этом классе, у Черной речки… Но его, конечно, не было в прыгающем зеркале. И даже когда я обернулась, его не было. Ни мальчика, ни портфеля, ни учебника… Горло пересохло мгновенно. Я ринулась из класса, вместе с сумочкой, куда-то побежала, пока не поняла, что стою в учительском туалете, прислонившись к стене, а руки дрожат так, что невозможно и сумочку открыть. Я, вообще-то, редко курю, как говорится — раз в пятилетку. Но всегда ношу с собой пачку «Вог» — мало ли что? Первая сигарета сломалась, но я закурила вторую. Хотелось по-щенячьи завыть, но еще больше — пойти в этот кабинет и убедиться, понять, что никто не сошел с ума. Даже не знаю, что бы меня больше обрадовало — присутствие или отсутствие этого… мальчика. В какой-то момент я зажала уши, но быстро опомнилась и долго вслушивалась в тишину, страшась узнать легкие шаги и робкий, словно извиняющийся голос.
Из туалета я выползла под утро, совершенно разбитая, уставшая, растрепанная.
Часы вновь показывали полдевятого, серый свет лениво расползался по стенам. Внизу, на первом этаже, кто-то ходил и разговаривал. Как тень я спустилась по лестнице, а когда увидела Татьяну Васильевну, то чуть не рухнула без чувств. Только усилием воли я смогла напустить на себя уверенный вид.
— Татьяна Васильевна, вы меня вчера в школе заперли. Где вы были? — спросила я как строгий цыпленок.
— Дак, здесь я. Ох, милочка, так ведь надо было к радистам стучать. Я же у них была, в каморке… Старая женщина взяла меня за руку и буквально поволокла к «радиорубке».
Страница 4 из 5
