Флора любила подслушивать. Особенно разговоры, предназначенные не для ее ушей.
Добавить в моё избранное
13 мин, 56 сек 19131
Сама удивилась.
Она прикоснулась к волосам. Пучка, проткнутого шпильками, не оказалось. Вдоль спины спускались волосы.
Флора нахмурилась.
Утром что-то произошло.
Но мысли ускользали, точно нужные сережки в огромной шкатулке.
И Флора расслабилась.
Перед ней — сад. Под ней — мягкая земля.
А небо над ней.
Она опускается на колени. Травы тянутся вверх, дрожат от напряжения. Она слышит их души. Это музыка.
Ноготь вонзается в землю. Она чертит ноту фа.
— Люди, — говорят сверху, — вы такие формалисты. Зачем тебе чертить музыку? Слушай.
Женщина полностью обнажена, не считая пояса из живой змеи.
Змея тянет язык и шипит.
С клыков капает яд.
Она подставляет ладонь.
— Яблоки попробовали только Адам и Ева, — произносит она. Она знает, она видела.
— Ты попробовала другое.
Яд высыхает на коже белесыми дорожками. Она слизывает одну.
— Какое-то отравление, — донеслось сквозь сон, — или она повредила желудок.
Раздался шелест накрахмаленных юбок. Мама, кто ж еще.
— Флора поправится? — спросила сестра, от нее пахло ромашковым настоем и почему-то костром.
Флора снова нырнула в туман, где было куда интереснее.
Толстые корни ползут по земле, кореньица потоньше ввинчиваются в нее.
У дерева нет секретов, оно наго.
Оно так похоже на эту женщину.
Ее волосы приподнимаются и оплетают ветки.
Ее руки обнимают ствол.
Она высовывает язык — раздвоенный, как у змеи.
Дерево качается, с него летят листья и яблоки.
Маргарет отложила вязание.
Шерсть никогда не сматывалась в аккуратный клубок, с какими играют прелестные котята.
Рукодельная корзинка Маргарет внушала ужас. По крайней мере, мама так часто говорила.
Маргарет взглянула на камин.
Стрелки золотыми линиями рассекли циферблат, часы показывали без пятнадцати три.
День колыхался за занавесками.
Флора спала, а Маргарет, как верная сестра, сидела рядом.
«С ней что-то необычное», — изрекла вчера Элисон.
И теперь Маргарет караулила необычное.
Чудо могло случиться в любой момент.
Маргарет гонялась за чудом, будто дьявол за душой праведника. Иногда Маргарет делала вид, мол все, устала ждать и разуверилась. Точно гончая — лису Маргарет выманивала чудо из норы.
Однако иные дела требовали внимания. Маргарет поерзала. С каждой секундой все сильней хотелось в уборную.
Где же Элисон?
Та вошла, едва золотые стрелки соединились.
Маргарет не без удовольствия отметила, какие у Элисон румяные щеки. Торопилась. К Маргарет — торопилась в любое время.
Элисон переводила дух.
— Я заждалась, — обронила Маргарет. Она миновала Элисон, чуть задев плечом.
— Я быстро, — и припустила по коридору.
Она подходит к женщине. Та отстегивается от дерева, сквозь ветки ручьем сочатся волосы.
Женщина выше, приходится встать на цыпочки.
До чего красивое лицо. Глаза вспыхивают ярко-зеленым, точно просветы между листвой.
Она прижимает женщину к себе, вдавливает в тело.
Но эта женщина может только обволакивать.
Поцелуй горчит.
На языке тает яд.
Первое, что Флора увидела, глаза Элисон. Они не горели зеленым огнем, глаза у Элисон синие и человеческие.
Элисон совершенно не походила на ту женщину, но губы ее тоже были горькими.
Элисон нависала над Флорой.
— Очнулась.
— Поцелуй Прекрасного Принца? - Сестра быстрыми шагами подошла к кровати.
— Ты знала, что так будет? Почему меня не позвала? Это же была магия!
— Совпадение.
— Элисон отстранилась.
Флоре казалось, спала пелена. Цвета стали четче.
В волосах Элисон — густых, каштановых волосах — звенели золотые нити.
Флора уставилась на шею Элисон. Серовато-синие вены прятались за резьбой кружев. По венам текла кровь.
Флора моргнула.
— Магия, — продолжала сестра.
— Иначе зачем тебе ее целовать?
Элисон пожала плечами. Шелестнул шелк.
— Я не рассчитала движения. Корсет очень узкий, сама знаешь.
Флора достаточно окрепла, чтобы посетить церковь. Мама расстаралась. И ворох кружев, и шляпа с вуалью, и перчатки — все Флоре пришлось надеть.
«Первый выход в свет после долгого отсутствия очень важен», — наставляла мама.
В назначенный час Флора сидела на скамейке. Сквозь витраж лилось цветное солнце. По белому Иисусу скользили синие и красные полосы.
— Грех этот страшней прочих, ибо плоть требует усмирения, а кто ведом плоти, тот несчастен во веки веков, — говорил пастор.
Раньше Флоре в церкви нравилось.
Она прикоснулась к волосам. Пучка, проткнутого шпильками, не оказалось. Вдоль спины спускались волосы.
Флора нахмурилась.
Утром что-то произошло.
Но мысли ускользали, точно нужные сережки в огромной шкатулке.
И Флора расслабилась.
Перед ней — сад. Под ней — мягкая земля.
А небо над ней.
Она опускается на колени. Травы тянутся вверх, дрожат от напряжения. Она слышит их души. Это музыка.
Ноготь вонзается в землю. Она чертит ноту фа.
— Люди, — говорят сверху, — вы такие формалисты. Зачем тебе чертить музыку? Слушай.
Женщина полностью обнажена, не считая пояса из живой змеи.
Змея тянет язык и шипит.
С клыков капает яд.
Она подставляет ладонь.
— Яблоки попробовали только Адам и Ева, — произносит она. Она знает, она видела.
— Ты попробовала другое.
Яд высыхает на коже белесыми дорожками. Она слизывает одну.
— Какое-то отравление, — донеслось сквозь сон, — или она повредила желудок.
Раздался шелест накрахмаленных юбок. Мама, кто ж еще.
— Флора поправится? — спросила сестра, от нее пахло ромашковым настоем и почему-то костром.
Флора снова нырнула в туман, где было куда интереснее.
Толстые корни ползут по земле, кореньица потоньше ввинчиваются в нее.
У дерева нет секретов, оно наго.
Оно так похоже на эту женщину.
Ее волосы приподнимаются и оплетают ветки.
Ее руки обнимают ствол.
Она высовывает язык — раздвоенный, как у змеи.
Дерево качается, с него летят листья и яблоки.
Маргарет отложила вязание.
Шерсть никогда не сматывалась в аккуратный клубок, с какими играют прелестные котята.
Рукодельная корзинка Маргарет внушала ужас. По крайней мере, мама так часто говорила.
Маргарет взглянула на камин.
Стрелки золотыми линиями рассекли циферблат, часы показывали без пятнадцати три.
День колыхался за занавесками.
Флора спала, а Маргарет, как верная сестра, сидела рядом.
«С ней что-то необычное», — изрекла вчера Элисон.
И теперь Маргарет караулила необычное.
Чудо могло случиться в любой момент.
Маргарет гонялась за чудом, будто дьявол за душой праведника. Иногда Маргарет делала вид, мол все, устала ждать и разуверилась. Точно гончая — лису Маргарет выманивала чудо из норы.
Однако иные дела требовали внимания. Маргарет поерзала. С каждой секундой все сильней хотелось в уборную.
Где же Элисон?
Та вошла, едва золотые стрелки соединились.
Маргарет не без удовольствия отметила, какие у Элисон румяные щеки. Торопилась. К Маргарет — торопилась в любое время.
Элисон переводила дух.
— Я заждалась, — обронила Маргарет. Она миновала Элисон, чуть задев плечом.
— Я быстро, — и припустила по коридору.
Она подходит к женщине. Та отстегивается от дерева, сквозь ветки ручьем сочатся волосы.
Женщина выше, приходится встать на цыпочки.
До чего красивое лицо. Глаза вспыхивают ярко-зеленым, точно просветы между листвой.
Она прижимает женщину к себе, вдавливает в тело.
Но эта женщина может только обволакивать.
Поцелуй горчит.
На языке тает яд.
Первое, что Флора увидела, глаза Элисон. Они не горели зеленым огнем, глаза у Элисон синие и человеческие.
Элисон совершенно не походила на ту женщину, но губы ее тоже были горькими.
Элисон нависала над Флорой.
— Очнулась.
— Поцелуй Прекрасного Принца? - Сестра быстрыми шагами подошла к кровати.
— Ты знала, что так будет? Почему меня не позвала? Это же была магия!
— Совпадение.
— Элисон отстранилась.
Флоре казалось, спала пелена. Цвета стали четче.
В волосах Элисон — густых, каштановых волосах — звенели золотые нити.
Флора уставилась на шею Элисон. Серовато-синие вены прятались за резьбой кружев. По венам текла кровь.
Флора моргнула.
— Магия, — продолжала сестра.
— Иначе зачем тебе ее целовать?
Элисон пожала плечами. Шелестнул шелк.
— Я не рассчитала движения. Корсет очень узкий, сама знаешь.
Флора достаточно окрепла, чтобы посетить церковь. Мама расстаралась. И ворох кружев, и шляпа с вуалью, и перчатки — все Флоре пришлось надеть.
«Первый выход в свет после долгого отсутствия очень важен», — наставляла мама.
В назначенный час Флора сидела на скамейке. Сквозь витраж лилось цветное солнце. По белому Иисусу скользили синие и красные полосы.
— Грех этот страшней прочих, ибо плоть требует усмирения, а кто ведом плоти, тот несчастен во веки веков, — говорил пастор.
Раньше Флоре в церкви нравилось.
Страница 3 из 5
