Стигма свободы

— Не понимаю, отчего наша спортивная гордость, один из лучших — нет, самый лучший знаток теории, — неторопливо и веско говорит отцов друг, — так рвётся стать простым помощником солиситора со средним спецобразованием и мизерной практикой. Это же просто нелепо… прошу прощения — абсолютно вне логики. Алехан, да скажите сыну. Его примут в нашей с вами альма матер если не буквально с распростертыми объятиями, то, во всяком случае, как вашего духовного наследника. И со вступительными экзаменами поспособствуют, и в хорошее землячество определят, и чуть позже в эту нынешнюю… бета-каппа-гамма рекомендуют. Семейные традиции ныне ценятся как никогда.

— Я бы мог объяснить, Петрас, — возражает Алексей Романович со всей возможной в данном случае учтивостью.

— Однако не уверен, что истолкование мыслей моего детища покажется вам достаточно разумным. Снова девица-красавица, как всегда. Возможно, красавицей назвать ее было бы опрометчиво — но вполне опытный практик. Адвокатесса для бедных.

— Можно подумать, вас, Роман, в монастырь упекут, — смеется ректор.

— Знаете что? В этом году мы впервые после долгого перерыва принимаем по квоте женщин. Самую гимназическую и гимнастическую элиту: медалистки, красавицы, умницы! Для них, разумеется, будет основан особый колледж. А стажироваться вам никто не помешает: нынешнее поколение молодых прямо помешано на независимости от родительской толстой мошны.

— Не такая уж она у папаши толстая, — улыбается Роман.

— Стипендии и гранты получившим самые высокие баллы, — веско парирует Петр Яковлевич.

— Что же, — юноша пожимает плечами и широко разводит руки в прощальном жесте.

— Считайте, вы меня уломали. Теперь доламывайте за моей спиной.

Когда он удаляется — чуть развязной походкой — старшие с хитрецой переглядываются.

— Петр, а ну признавайтесь, в чем там дело, — говорит Алексей Романович.

— Проще пареной… этой самой, репы, Алеханище, — отвечает ректор.

— Дочка моя в него втрескалась по самые ушки. Долго ли, когда дружим семьями? Твоя супруга, между прочим, во главе женского заговора. Это она вытянула у Розалин всю подноготную.

— Вот кто настоящая красавица, не то что моя дальняя родня по первой жене, — вздыхает Алексей Романович.

— Умница и с характером железной леди Маргарет. Свезло моему дурню ни за что ни про что.

Они все больше приучаются уснащать свою речь экзотическими словечками: Петр — по последней моде, Алексей — по давнему велению души. Это как глоток свободы в царстве необходимости.

Роман Алексеевич, профессор юридических наук, имеющий громкую репутацию сугубо кабинетного ученого, сидит поздно вечером за низким столом для ноутбука, но отчего-то отодвинул «машинку» и сплошь исписывает тяжелую, плотную бумагу с водяными знаками старомодным железным пером, то и дело макая его в фиолетовые чернила и обтирая мягкой тряпицей. Нажим не совсем идеален, сколько ни тренируйся по древним прописям, но буквы ложатся ровно, начертания обладают приятной округлостью. Строки чуть изгибаются к правому верхнему углу, между знаками разрывы — какого мнения, интересно, был бы графолог? Или будет? Или вообще не он, а специалист совершенно другого профиля? Праздные мысли, обрывает он себя, сдвигая на лоб черепаховую оправу с хрустальными линзами. Нынче таких агрегатов почти никто не надевает, только астигматизм и разнобой в диоптриях — плюс на минус — не дозволяют ему гелевидных линз. Тут любые деньги бессильны. Профессиональная хворь, причем почтенная — оттого и не хочет Роман Алексеевич ложиться на операцию, как ни уговаривают его домочадцы.

— Что-то мой муженек в последнее время увлекся каллиграфией, — жена подходит к нему со спины, обхватывает ладонями, клюет носом в лысинку.

— Полезное хобби, мой дружок, — откликается он, но не поворачивается вместе с креслом, как обыкновенно, чтобы ответить на поцелуй.

— Напрямую связано с работой в архивах. И, пожалуйста, не заглядывай через плечо — я думаю о том, что пишу, как это ни странно.

Розалинда Петровна не привыкла к такому вольному обращению — она, многолетняя генеральша при штатском супруге, мать четверых прекрасных детей. Просто красивая женщина с тонкой талией и стройными ногами, в рыжих волосах которой — ни одного седого волоса. Кумир младших научных сотрудников, что ходят под рукой мужа, и царица старших.

Итак, она было открывает бледно-розовые губы, чтобы произнести ласковую отповедь, но тут ее супруг выворачивается из рук, присыпает уже готовый документ мелким речным песком по всему тексту — такая промокашка — и резво берёт с места.

А ведь буквы и без песка почти невозможно прочитать: какие-то извивы, хитрые росчерки, похожие то на лассо, то на кнут. Лишь одну пиктограмму в самом конце угадывает потрясённая Розали.

Овальный щит, пересечённый тёмной вертикалью.