Солнечный заяц особо крупных размеров проник в щель между шторами, прыгнул прямо на грудь мальчику и тёплой лапой коснулся лица — вставай, сонуля…
Добавить в моё избранное
14 мин, 32 сек 929
Прямой клинок, изображенный остриём вниз, крушит стальные звенья, вдрызг разбивает тончайшие цепи, уложенные вокруг него наподобие стеклянно блестящей сетки.
Старый символ свободы на грани смерти.
— Ох. Ты уверен, что это не запретно? Не беззаконно?
В испуге отстраняется, закрывает рот мягкой холёной рукой.
— Что ты, душа моя, — отвечает муж слегка рассеянно.
— Сама юрист и два десятка лет в алькове маститого юриста пребываешь, а в этом невинна как дитя. Формально этой мизерикордии никто не запрещал. Геральдика чистой воды. Практического применения почти не получила.
Стряхивает песок и тотчас же заправляет лист гербовой бумаги в конверт.
Завтра Роман Алексеевич тайком ото всех отправит свою реляцию по официальным каналам. Прошение о полной и совершенной отставке, способ оформления которого он отыскал во время стажировки в архивах и взял себе на заметку. Соблюсти нужно абсолютно все мелочи: вид носителя, тип чернил, хитросплетения бюрократических формулировок. И, разумеется, оригинал печати. Вернее, факсимиле. Тот самый первый проситель использовал рисунок в качестве личной подписи и тем создал прецедент — ибо в конечном счете его просьбу сочли разумной и удовлетворили без экивоков.
Такова непробиваемая логика законников. Таков их затейливый обычай. И сие хорошо весьма, потому что в этом переменчивом море уложений и постановлений лучше Романа не плавает никто.
Проходит, однако, немало времени, пока отосланный документ путешествует по извитым кишкам Правосудия. Слишком много расставлено сетей для улова инакомыслящих. Слишком чутко насторожена паутина. Роман Алексеевич до самого последнего дня сомневается, не получит ли вместо желаемого отдельную каморку в психиатрическом санатории или купе в поезде, бесконечно идущем на Запад. Восток — сторона просветления и вечной жизни, но идти на Запад — старый британский эвфемизм, означающий полную противоположность первому, зачем-то комментирует он про себя. Тонкая грань между жизнью и не-жизнью, законом и преступлением. Опасная. Дерзновенная.
И вот, наконец, приходит официальное оповещение: на границе одних и других суток его вручают прямо в руки слегка обрюзгшего джентльмена в парчовом халате и остроносых туфлях без задников, что неторопливо спустился со «спального» второго этажа. Не дожидаясь, пока он распечатает конверт и распишется в ведомости, удаляются: никакого принуждения, даже психологического. Никакой гласности. И ровно никакой реакции с обеих сторон.
В бумаге, прежде всего прочего, упоминается, что младшему, двенадцатилетнему сыну Романа Алексеевича приспело время переходить под властную государственную опеку, старший же сын и обе дочери давно под ней процветают. Жена в данный момент устраивает свою жизнь с мужчиной, не менее респектабельным, чем господин имярек. Ну конечно, усмехается Роман улыбкой сорванца Ромашки, Ромки. Я же этот союз и состряпал на скорую руку, благо рука у меня лёгкая.
Ага, решено, утверждено и подписано. Слишком велик риск оставить такое дело без последствий — Роман рассчитал верно. И — вот это сюрприз — прямо на следующий день! С пяти утра! Хитрецы. Думают, он не успеет. Это на другой конец кампуса — да не успеть? Не в велавто через все пробки, а пешком? Или полагают, что раздумает, если так, прямо за горло. Фиг вам, как говорят североамериканские индейцы.
Он торопливо разоблачается и лезет под контрастный душ: совсем молодое, тренированное тело под легким слоем жирка, остальное доделали очки, показная сутулость, чопорный вид. Оттирает многолетнюю скверну до тех пор, пока кожа не начинает гореть пурпурным огнем. Бреется старомодной опасной бритвой до скрипа. Потом достаёт заранее приготовленный костюм и не торопясь облачается перед зеркалом.
Нижнее белье от «Charlie for him». Шёлковые носки на подтяжках. Всё — изысканного кремового тона.
Фрачная пара — ослепительно белая. Собственно, это сюртук с закругленными фалдами и панталоны со штрипкой, но кто из нынешних вдаётся в такие тонкости! Манишка накрахмалена так туго, что можно всю поднять за кончик воротника, что там — за нижний обвод. Цилиндр — какое смешное название «шапокляк»! Тоже белый и складной — чтобы расправить его перед тем, как надеть, нужно стукнуть кулаком по донцу изнутри. Эту штуковину оставим под самый конец.
Белые полусапожки до середины икр — всё-таки, несмотря на тренировки, нагибаться трудновато, лайка голенищ больно тонка и сминается.
И, наконец, пластрон. Романа так и тянет надеть настоящий, жениховский, шириной с две ладони, но не позволяет прецедент. Университетский галстук в красно-черную полоску всем хорош, только уж больно оскомину набил. И может вызвать лёгкие возражения у тех, кто при нашем деле куратором состоит.
Он вздыхает и бережно повязывает каноническое: тёмно-красный бант, «бабочку» со спущенными вдоль груди концами.
Старый символ свободы на грани смерти.
— Ох. Ты уверен, что это не запретно? Не беззаконно?
В испуге отстраняется, закрывает рот мягкой холёной рукой.
— Что ты, душа моя, — отвечает муж слегка рассеянно.
— Сама юрист и два десятка лет в алькове маститого юриста пребываешь, а в этом невинна как дитя. Формально этой мизерикордии никто не запрещал. Геральдика чистой воды. Практического применения почти не получила.
Стряхивает песок и тотчас же заправляет лист гербовой бумаги в конверт.
Завтра Роман Алексеевич тайком ото всех отправит свою реляцию по официальным каналам. Прошение о полной и совершенной отставке, способ оформления которого он отыскал во время стажировки в архивах и взял себе на заметку. Соблюсти нужно абсолютно все мелочи: вид носителя, тип чернил, хитросплетения бюрократических формулировок. И, разумеется, оригинал печати. Вернее, факсимиле. Тот самый первый проситель использовал рисунок в качестве личной подписи и тем создал прецедент — ибо в конечном счете его просьбу сочли разумной и удовлетворили без экивоков.
Такова непробиваемая логика законников. Таков их затейливый обычай. И сие хорошо весьма, потому что в этом переменчивом море уложений и постановлений лучше Романа не плавает никто.
Проходит, однако, немало времени, пока отосланный документ путешествует по извитым кишкам Правосудия. Слишком много расставлено сетей для улова инакомыслящих. Слишком чутко насторожена паутина. Роман Алексеевич до самого последнего дня сомневается, не получит ли вместо желаемого отдельную каморку в психиатрическом санатории или купе в поезде, бесконечно идущем на Запад. Восток — сторона просветления и вечной жизни, но идти на Запад — старый британский эвфемизм, означающий полную противоположность первому, зачем-то комментирует он про себя. Тонкая грань между жизнью и не-жизнью, законом и преступлением. Опасная. Дерзновенная.
И вот, наконец, приходит официальное оповещение: на границе одних и других суток его вручают прямо в руки слегка обрюзгшего джентльмена в парчовом халате и остроносых туфлях без задников, что неторопливо спустился со «спального» второго этажа. Не дожидаясь, пока он распечатает конверт и распишется в ведомости, удаляются: никакого принуждения, даже психологического. Никакой гласности. И ровно никакой реакции с обеих сторон.
В бумаге, прежде всего прочего, упоминается, что младшему, двенадцатилетнему сыну Романа Алексеевича приспело время переходить под властную государственную опеку, старший же сын и обе дочери давно под ней процветают. Жена в данный момент устраивает свою жизнь с мужчиной, не менее респектабельным, чем господин имярек. Ну конечно, усмехается Роман улыбкой сорванца Ромашки, Ромки. Я же этот союз и состряпал на скорую руку, благо рука у меня лёгкая.
Ага, решено, утверждено и подписано. Слишком велик риск оставить такое дело без последствий — Роман рассчитал верно. И — вот это сюрприз — прямо на следующий день! С пяти утра! Хитрецы. Думают, он не успеет. Это на другой конец кампуса — да не успеть? Не в велавто через все пробки, а пешком? Или полагают, что раздумает, если так, прямо за горло. Фиг вам, как говорят североамериканские индейцы.
Он торопливо разоблачается и лезет под контрастный душ: совсем молодое, тренированное тело под легким слоем жирка, остальное доделали очки, показная сутулость, чопорный вид. Оттирает многолетнюю скверну до тех пор, пока кожа не начинает гореть пурпурным огнем. Бреется старомодной опасной бритвой до скрипа. Потом достаёт заранее приготовленный костюм и не торопясь облачается перед зеркалом.
Нижнее белье от «Charlie for him». Шёлковые носки на подтяжках. Всё — изысканного кремового тона.
Фрачная пара — ослепительно белая. Собственно, это сюртук с закругленными фалдами и панталоны со штрипкой, но кто из нынешних вдаётся в такие тонкости! Манишка накрахмалена так туго, что можно всю поднять за кончик воротника, что там — за нижний обвод. Цилиндр — какое смешное название «шапокляк»! Тоже белый и складной — чтобы расправить его перед тем, как надеть, нужно стукнуть кулаком по донцу изнутри. Эту штуковину оставим под самый конец.
Белые полусапожки до середины икр — всё-таки, несмотря на тренировки, нагибаться трудновато, лайка голенищ больно тонка и сминается.
И, наконец, пластрон. Романа так и тянет надеть настоящий, жениховский, шириной с две ладони, но не позволяет прецедент. Университетский галстук в красно-черную полоску всем хорош, только уж больно оскомину набил. И может вызвать лёгкие возражения у тех, кто при нашем деле куратором состоит.
Он вздыхает и бережно повязывает каноническое: тёмно-красный бант, «бабочку» со спущенными вдоль груди концами.
Страница 3 из 5
