Стигма свободы

Напоминает термидорианские балы уцелевших, те самые, на которых ампирные дамы щеголяли во всем голом и якобы промокшем и в гранатовых колье, а их кавалеры повязывали алую ленту вплоть по шее. И тратили на одно это не менее двух часов.

А очков сегодня не надо — путь короток, Романовой зоркости как-нибудь да хватит.

Вот он уже и готов — поворачивается перед зеркалом на каблуке и прищелкивает языком. Истинный денди, не подкопаешься и не прикопаешься. Как многоуважаемый предшественник. И, наверное, все те предшественники, что не вошли в анналы.

— «Sae rantingly, sae wantonly, Sae dauntingly gae» d he«, — поет он по-шотландски, вполголоса: якобы для конспирации, на самом деле — от полноты юных чувств.»

Сходит по ступеням вниз — и отворяет парадную дверь.

… Это ж надо — сколько народу столпилось, думает Роман. Будто за телевиками и мониторами не сидится. Ведь факт передают в формате реального времени — эпохальное событие, что ни говори. Один из массы, наконец, решил воспользоваться своим неотъемлемым Правом. На Свободу и Независимость.

Впрочем, я их понимаю. Им повторить всегда успеется. Это я должен сработать без дублей.

Хорошо хоть — сдерживают свои порывы. Дисциплинированный народ, однако. Тем более что по обеим сторонам шоссе комфортно располагаются ультратоновые «пугалки», налаженные на полную мощность. Чуть что — едва не пополам незримым звуком перережут.

Роман неторопливо идет ровно посредине трассы, очищенной от малейших признаков движения, и галантно раскланивается во все стороны, приподнимая шляпу. На высокую тулью бликом ложится весеннее солнышко. Мой любимый солнечный заяц… Гни спину и вовсю скаль зубы в улыбке, молодчик. На тебя смотрят все глаза и окуляры. Вот улица расширилась, вот втекает на площадь… Именно здесь, у самых ворот Храма Освобождения, тёмный взор Романа внезапно наталкивается на препятствие.

Огромные чужие глаза на лице изящной, несмотря на возраст, женщины в форменном платье «народного» адвоката, что стоит где-то во втором от заграждения ряду.

Нет. Родные глаза. Голубущие. Каштановые кудри почти без седины. И морщин совсем не видно — он ведь близорукий на один глаз. А дальнее зрение можно прищурить.

Юлия Олеговна. Юлька. Она самая.

Роман чуть улыбается ей — по-настоящему, не так, как прочим.

И вступает в разверзстый настежь портал.

Там он проводит буквально минуту — и выходит оттуда неторопливой, широкой, уверенной поступью. Поступью свободного человека.

Свободен, свободен, свободен, наконец!

Любимый спиричуэл Мартина Лютера Кинга.

Делайте свою игру, леди и джентльмены! Со вчерашнего дня все букмекерские конторы нашего государства принимают ставки!

Он идёт, и все калькуляторы мира отсчитывают его шаги.

Между тридцать вторым и тридцать третьим Роман резко оступается и падает ничком. Шутовской колпак спадает с головы, обнажая коротко стриженную седую голову.

Тогда все видят под левой лопаткой тонкий позолоченный стилет, всаженный по самую рукоять.

Люди ахают и рефлекторно отстраняются — хотя чего еще все ждали?

Зато Юлия сразу оказывается впереди. Еле заметив, перепрыгивает через невидимую преграду и падает на колени перед трупом.

Зеваки вокруг торопливо уходят — такого финала никто не предвидел, в нем есть нечто неприятное, даже непристойное.

Юлия поднимает голову жениха, целует в алые, удивительно свежие губы. Будто вся кровь, что не вышла наружу, прилила к ним. К удавке — тоже, она как будто распухает и дразнится своим перекинутым на спину атласным языком. Напрасно дразнится… И стилет напрасно подставляет свою рукоять… Потом женщина садится на корточки и ждёт. Губы немо шевелятся, напевая, — лишь тот, кто знает, слышит эту простую мелодию, небрежные, на ходу сложенные строки, ритм, что как будто выплёскивается из горла, из сердца вместе с кровью:

С детства зарок дала я судьбе Лишь того полюбить, Кто три цвета, три знака в себе Сможет соединить.

Чёрный ворон, на белом снегу Алые кружева - Всем этим вместе, моя любовь, Ты должна быть жива.

Светлый локон и тёмный зрак, Алый жаждущий рот, Белый лоб и пурпурный мак, Что на щеках цветёт.

Белые вороны, красный смех, Чёрная сплошь трава - Оба мы непохожи на всех:

Это разносит молва.

Красный паяц, и призрачный снег, И кружит вороньё - Есть на земле лишь один человек - Ты, о сердце моё.

Только раз в много лет сюда прилетают вороны. Вот и сейчас они делают мощные круги над папертью, над площадью… Над городом… Лишь однажды в году поздней весной падает снег — редкие, мягкие хлопья. Точно драгоценная ажурная шаль.

— Я обещала навечно полюбить того, в ком встречу три эти цвета, — распевно говорит юная Джульетта небу.

— Чёрна ворона очи его, белый снег не чище седины моего милого.