Совиные сумерки

Его глаза — большие, круглые и отливающие желтизной будто прожигают во мне дыру.

— Это он! — шепчу я, тыча пальцем в незнакомца, который быстрым шагом идёт в сторону парка.

— Кто? — непонимающе спрашивает Егор.

— Монстр, — отвечаю я, и мне вспоминаются круглые желтые глаза той бестии, что смотрела на меня из мрака комнаты. Это не мог быть сон! Не мог!

— Да это бомж, — широко улыбается Витёк, — он в парке в вагончиках ночует. На колесе обозрения. А раньше жил на пристани, где дом такой с желтым забором и… — Это он, — с уверенностью говорю я.

— А перья где? — ехидно интересуется друг.

— Не знаю, но глаза… — А может, — вновь вклинивается в разговор любитель страшилок Витёк, — ночью он превращается в сову и кружится над домами? Забирается в окна… А днём превращается в человека!

— Не, — со знанием дела возражает Егор, — то оборотень. А это — бомж.

Витёк азартно хлопает в ладоши:

— А давайте за ним проследим! Пойдем до самого парка, посмотрим, что он там делать будет!

Егор пожимает плечами. Его явно не радует перспектива слезать с облюбованного дерева.

— Давай! — поддерживаю я инициативу друга.

— А ты не испугаешься? — подзуживает Витёк.

— Не испугаюсь!

— Мы идём в страшный-страшный парк ловить страшного-страшного оборотня.

— И ничё он не страшный этот парк, — со вздохом прерывает наш диалог Егор, — сейчас часов шесть — светло ещё. Давайте спускаться, да пойдем быстрее. А то я вечером хочу на «Сверхъестественное» успеть. Там последние серии.

Долго бродил странный бомж по парку, то останавливаясь и прислушиваясь, то заговаривая с редкими прохожими. А потом направился к жалобно поскрипывающим аттракционам. Затаившись за зданием билетной кассы, мы с интересом наблюдали за тем, как ловко он перемахнул через забор, взобрался по лестнице на вершину колеса и скрылся в одной из кабинок, раскачивающихся наверху, в каких-то паре метров от неба… — Зря мы это затеяли! Ох, зря… — прежде бесстрашный Витёк сейчас переминается с ноги на ногу, глядя на высящееся невдалеке колесо обозрения. На фоне колосса три детские фигурки кажутся крошечными, и это пугает Витька. Впрочем, меня тоже.

— Давай-давай! — подначивает Егор.

— Сам предложил за бомжом следить, а теперь что, струсил?

Витёк смотрит на него, потом на меня. Переводит взгляд на ограду, за которой вздыбился гигантский аттракцион.

— Ну? — нетерпеливо спрашивает конопатый.

— Лезешь?

— Не, пацаны, — Витёк отводит глаза.

— Трус, — констатирует Егор и обращается ко мне:

— Ну, давай на ван-ту-фри, что ли, кто первый лезет.

Я с жалостью гляжу на Витька. Бедняга… Всё смеялся над нашими страхами, а теперь боится сам.

— Лезь первым, — мой голос звучит громко и твёрдо, — Слышишь, Егор, первым. Или струсил?

Конопатый напрягается. Он привык, что все и всегда подчиняются ему, а тут такое. А мне просто обидно за Витька!

— Лады, — цедит Егор сквозь зубы, — ты только не отставай, малой.

И вот мы перемахиваем через ограждение, подходим к пожарной лестнице, ведущей на вершину колеса обозрения, и Егор начинает восхождение, обхватывая вспотевшими руками ржавые перекладины. Я — за ним. Стараюсь не смотреть вниз, потому что знаю — мы уже высоко. Так высоко, что макушка берёзы, высящейся возле аттракциона, покачивается на уровне моих глаз.

Где-то внизу бегает струсивший Витёк. Ему сейчас хуже, чем нам. Всего-то на минуту поддался страху, но долго теперь не сможет смотреть нам с Егором в глаза.

— Слыш, малой, — шипит Егор, когда я утыкаюсь головой в его ботинки, — ты аккуратнее, не торопись. А то столкнёшь меня. Всё равно «Сверхъестественное» пропустили… — и ползёт дальше.

А я думаю: «Ого, как поздно! Уже вечер. Долго мы за бомжом ходили».

И начинает разливаться по телу неприятный холодок. А вдруг Витёк прав насчёт оборотня… Хотя, нет — про оборотня Егор плёл. Егор! Меня вдруг захлестывает злоба к этому конопатому. Ведь он придумал забраться наверх следом за бомжом и проверить, не превращается ли тот в оборотня. Глупость! Но нет же, мы не могли устоять. Егор сказал «кто не трус», и я не имел права струсить!

Боюсь подумать, что ждет нас наверху. Может, бомж пошлет куда подальше за то, что мешаем спать, а может, сбросит вниз. Это же бомж, а они бывают злыми и жестокими! Я знаю это… по фильмам.

Занятый этими странными мыслями, замечаю что макушки берёзы уже не видно и во все стороны от уводящей вверх лестницы только небо, в закатных сумерках взявшееся багровой пеной. Поскрипывают кабинки, кряхтит Егор.

Мне вдруг становится страшно — а что если он устанет и упадёт вниз, увлекая и меня за собой? Но тут же эту мысль вытесняет другая: «Он старше меня и сильнее. Он не упадёт».

Егор замирает.