Ночью меня разбудил детский плач. Опять… Боже, как же давно я мечтаю нормально выспаться! Даня, сынишка ты мой ненаглядный, ну сколько можно орать? Нет, я понимаю, что ты хочешь кушать, но папочке нужно немного поспать перед работой… Кстати о работе — коллеги только и делают, что улыбаются, глядя на моё осунувшееся лицо. А ещё дружески хлопают по плечу и подмигивают. Плавали — знаем. Потерпи, Костян, сынишка вырастет и глазом моргнуть не успеешь. Будешь вспоминать это время с улыбкой.
Добавить в моё избранное
15 мин, 2 сек 8615
Господи, да что с ней?!
Кровь стекала в её ладошку. Оля лакала красную жидкость языком, словно кошечка.
Я едва сдерживался от омерзения. От крика Даньки начинала болеть голова. Я силком потянул Олю в ванную, где умыл ей лицо и перебинтовал руку.
И только потом обратил внимание на хаос, царящий в ванной. На зеркале застыли хлопья подсохшей пены для бритья. И виднелись чёткие следы от языка, будто эту пену кто-то слизывал. Надкушенная помада лежала на полочке. Крупицы стирального порошка, пестрели на кафеле.
Господи, наверное Ольге надо промыть желудок! Кто знает, какую дрянь она успела проглотить?!
Не помню сколько воды я в неё влил — просто поил, пока она могла глотать. Потом помог вызывать рвоту — и так раз за разом, до тех пор пока из её горла на стала выливаться чистая вода.
В аптечке нашлась упаковка активированного угля, и я скормил Оле целую пластинку. Моя жена с таким удовольствием ела эти чёрные таблетки, словно то были шоколадные конфеты. Её зубы и дёсны почернели от угольного порошка.
Что делать? Что делать? В таком виде ей в больницу нельзя — её упекут в психушку не особо задумываясь.
На антресолях нашлись обитые плюшем наручники — бездушные свидетели былой страстности наших отношений. Я приковал жену к батарее и мог, наконец, вздохнуть свободно.
Даня… Успокоив ребёнка, я искупал его и надел свежий подгузник. А когда обессиленный от плача Даня наконец уснул, я тоже получил передышку.
Заплаканная мама приехала через полчаса и забрала сладко спящего Даньку с собой. Я помог донести коляску до такси и поцеловал мать в щёку на прощание.
Пообещал, что всё будет хорошо.
Оля смотрела на меня, словно загнанное животное. Пока я возился с сыном, она успела съесть немало земли из цветочного горшка и теперь её подбородок был испачкан в грязи.
— Помоги мне, — заплакала она.
— Я не могу контролировать этот голод! Мне всё кажется вкусным, это как наваждение… — Где твои таблетки?
— Я… я спустила их в унитаз, когда стала чувствовать, что теряю вкус. Но… это не прекратилось! Я постоянно хочу есть всякую дрянь. Пожалуйста, Костя, ради бога не ходи на кухню… Но на кухню мне пойти всё-таки пришлось. И от того, что я там увидел… на столе, на плите, в холодильнике… мне и самому захотелось промыть себе желудок и никогда больше ничего не есть.
На столе обнаружился мелко нарезанный салат из газетной бумаги и кошачьего наполнителя. Заправлен оконной замазкой.
В распахнутом настежь холодильнике догнивали остатки нормальной еды — её Оля есть как раз не могла. Вместо этого она выковыряла из щелей в окне остатки монтажной пены и запекла эти кусочки в микроволновке вместе с кремом для рук и парафином. Он заваривала чай из грязного белья, а вместо сахара клала в чашку зубной порошок.
Перевёрнутое мусорное ведро валялось на полу. Было видно, что в объедках кто-то ковырялся.
Но худшую из находок я обнаружил на плите — поднял крышку с кастрюли, и долго не мог понять что там вижу. А потом среди клубьев скипевшейся шерсти показался сваренный вкрутую глаз, и мой желудок наконец сдался.
Извини, Маркиз. Мы с тобой не всегда ладили, но я любил, когда ты дремал, свернувшись на мне клубочком… Оля не знала что ещё можно съесть. Когда я вернулся, она дожевывала подсохшие лепестки тюльпанов, собирая их по всему полу.
Их хватило ненадолго. А когда жена поняла, что кормить её я пока не собираюсь, тут же закатила настоящую истерику и принялась грызть собственные ногти. Скоро показалась кровь, но Оля всё равно продолжила грызть. Пришлось надеть на неё рукавицы и обмотать скотчем, чтобы не могла снять.
Понятия не имею что с Ольгой сделали эти таблетки. Но кто-то за это ответит! Я отправлю в тюрьму всех, кто продал моей жене эту дрянь! Я засужу производителей и распространителей. И даже курьера, который доставил посылку.
Только что Оля схватила и съела таракана, который прополз по стене. И после этого аккуратно облизала каждый пальчик.
Господи, я этого не вынесу.
Почему-то вспомнились слова Юрьича.
«Ты сам виноват, Костик» Ближе к вечеру Оля попросилась в туалет. Временами она выглядела совершенно нормальной, а иногда в неё словно что-то вселялось — демон неудержимого голода, противиться которому жена не могла.
Сейчас она была в «нормальной» фазе. Наверное, поэтому попросила меня побыть с ней в туалете.
— Мне страшно, — пролепетала Оля.
— То, что из меня выходит… оно возбуждает аппетит.
Несмотря на тысячи анализов, врачи так и не поняли, что случилось с моей женой. Бормотали что-то о нарушенном химическом обмене, о необратимом повреждении мозга и прочих страшных вещах. Доктора ничем не могли помочь.
Ольга умерла в психиатрическом стационаре через три месяца. Уборщица забыла в туалете баночку с чистящим средством, и моя жена её нашла.
Кровь стекала в её ладошку. Оля лакала красную жидкость языком, словно кошечка.
Я едва сдерживался от омерзения. От крика Даньки начинала болеть голова. Я силком потянул Олю в ванную, где умыл ей лицо и перебинтовал руку.
И только потом обратил внимание на хаос, царящий в ванной. На зеркале застыли хлопья подсохшей пены для бритья. И виднелись чёткие следы от языка, будто эту пену кто-то слизывал. Надкушенная помада лежала на полочке. Крупицы стирального порошка, пестрели на кафеле.
Господи, наверное Ольге надо промыть желудок! Кто знает, какую дрянь она успела проглотить?!
Не помню сколько воды я в неё влил — просто поил, пока она могла глотать. Потом помог вызывать рвоту — и так раз за разом, до тех пор пока из её горла на стала выливаться чистая вода.
В аптечке нашлась упаковка активированного угля, и я скормил Оле целую пластинку. Моя жена с таким удовольствием ела эти чёрные таблетки, словно то были шоколадные конфеты. Её зубы и дёсны почернели от угольного порошка.
Что делать? Что делать? В таком виде ей в больницу нельзя — её упекут в психушку не особо задумываясь.
На антресолях нашлись обитые плюшем наручники — бездушные свидетели былой страстности наших отношений. Я приковал жену к батарее и мог, наконец, вздохнуть свободно.
Даня… Успокоив ребёнка, я искупал его и надел свежий подгузник. А когда обессиленный от плача Даня наконец уснул, я тоже получил передышку.
Заплаканная мама приехала через полчаса и забрала сладко спящего Даньку с собой. Я помог донести коляску до такси и поцеловал мать в щёку на прощание.
Пообещал, что всё будет хорошо.
Оля смотрела на меня, словно загнанное животное. Пока я возился с сыном, она успела съесть немало земли из цветочного горшка и теперь её подбородок был испачкан в грязи.
— Помоги мне, — заплакала она.
— Я не могу контролировать этот голод! Мне всё кажется вкусным, это как наваждение… — Где твои таблетки?
— Я… я спустила их в унитаз, когда стала чувствовать, что теряю вкус. Но… это не прекратилось! Я постоянно хочу есть всякую дрянь. Пожалуйста, Костя, ради бога не ходи на кухню… Но на кухню мне пойти всё-таки пришлось. И от того, что я там увидел… на столе, на плите, в холодильнике… мне и самому захотелось промыть себе желудок и никогда больше ничего не есть.
На столе обнаружился мелко нарезанный салат из газетной бумаги и кошачьего наполнителя. Заправлен оконной замазкой.
В распахнутом настежь холодильнике догнивали остатки нормальной еды — её Оля есть как раз не могла. Вместо этого она выковыряла из щелей в окне остатки монтажной пены и запекла эти кусочки в микроволновке вместе с кремом для рук и парафином. Он заваривала чай из грязного белья, а вместо сахара клала в чашку зубной порошок.
Перевёрнутое мусорное ведро валялось на полу. Было видно, что в объедках кто-то ковырялся.
Но худшую из находок я обнаружил на плите — поднял крышку с кастрюли, и долго не мог понять что там вижу. А потом среди клубьев скипевшейся шерсти показался сваренный вкрутую глаз, и мой желудок наконец сдался.
Извини, Маркиз. Мы с тобой не всегда ладили, но я любил, когда ты дремал, свернувшись на мне клубочком… Оля не знала что ещё можно съесть. Когда я вернулся, она дожевывала подсохшие лепестки тюльпанов, собирая их по всему полу.
Их хватило ненадолго. А когда жена поняла, что кормить её я пока не собираюсь, тут же закатила настоящую истерику и принялась грызть собственные ногти. Скоро показалась кровь, но Оля всё равно продолжила грызть. Пришлось надеть на неё рукавицы и обмотать скотчем, чтобы не могла снять.
Понятия не имею что с Ольгой сделали эти таблетки. Но кто-то за это ответит! Я отправлю в тюрьму всех, кто продал моей жене эту дрянь! Я засужу производителей и распространителей. И даже курьера, который доставил посылку.
Только что Оля схватила и съела таракана, который прополз по стене. И после этого аккуратно облизала каждый пальчик.
Господи, я этого не вынесу.
Почему-то вспомнились слова Юрьича.
«Ты сам виноват, Костик» Ближе к вечеру Оля попросилась в туалет. Временами она выглядела совершенно нормальной, а иногда в неё словно что-то вселялось — демон неудержимого голода, противиться которому жена не могла.
Сейчас она была в «нормальной» фазе. Наверное, поэтому попросила меня побыть с ней в туалете.
— Мне страшно, — пролепетала Оля.
— То, что из меня выходит… оно возбуждает аппетит.
Несмотря на тысячи анализов, врачи так и не поняли, что случилось с моей женой. Бормотали что-то о нарушенном химическом обмене, о необратимом повреждении мозга и прочих страшных вещах. Доктора ничем не могли помочь.
Ольга умерла в психиатрическом стационаре через три месяца. Уборщица забыла в туалете баночку с чистящим средством, и моя жена её нашла.
Страница 4 из 5
