Первым умер Барсо. Наверное, это было правильно. Здесь и без того никто не чувствовал себя спокойно, горячие душные вихри ужаса, сомнений, нашей неуверенности друг в друге носились в воздухе и, сталкиваясь, сбивали с ног…
Добавить в моё избранное
15 мин, 26 сек 437
Ни один из семерых И никакой герой нас не спасет.
Хорошо, что здесь нет щенка. Я люблю собак.
Барсо умер утром, а уже днем нас осталось пятеро. Второй жертвой стала бедняжка Булочка. Кем бы ни был наш враг, но номерки очередности он раздавал по справедливости. Бедную детку не стоило больше мучить. Она тяжело переживала смерть Барсо. Металась по дому, стучалась в запертые двери и ставни, набирала на неработающем телефоне 911… Она, наверное, кричала бы криком, не будь немой, а так — лишь непрерывно дула в свой свисток. Мы не стали говорить девочке правды — она бы не поняла и испугалась еще сильнее.
То, во что превратилось Булочкино тельце, не показали бы по ТВ в программе «Вечер трудного дня». Такого я не видела даже ни в одном ужастике… Мне безумно хотелось напиться, и я не стала себе в этом отказывать. Так что гибель Гари прошла мимо моего замутненного сознания. Когда я пришла в себя, он был мертв уже несколько часов.
… Прочтя над Гари что-то вроде молитвы — как смогла, что вспомнила, я проковыляла в гостиную. Присела на ступеньку и вытащила из-за пазухи мятую тетрадь. Разгладила обложку, покрытую пятнами — то ли от вина, то ли крови, и начала писать, прихлебывая из новой бутылки. Глоток — строчка, глоток — строчка. Я давно ничего не писала, а надо было отрабатывать гонорар. «А то уволят», — нетрезво хмыкнула я.
Кто-то крепко ухватил меня за шиворот и вздернул вверх. Тетрадка полетела из рук.
Я даже не успела испугаться.
— Что ты пишешь? Как ты можешь сейчас писать? — услышала я чертовски злой голос.
— Чему ухмыляешься, чертова пьяница?
Конечно, это был Сэм.
Можно подумать, сам он был трезв. Да мы, все пятеро квасили по черному — с той самой секунды, как увидели оторванную голову Булочки, и поняли, что обратного хода нет.
В этот дом можно только войти, а выйти из него — нет. Так что, возможно, Гари страшно повезло. Быть может, он даже не узнал, что умер и сделал это с улыбкой на устах — как мечтала я. Возможно, повезет и мне: однажды я просто не очнусь после страшной пьянки.
Но это будет еще нескоро — по договору я умру последней.
«Как ты можешь писать?». Нет, милый Сэм, я не могу. Мне очень страшно, я чувствую себя маленькой и слабой. Мне хочется забраться в кровать под одеяло с головой — как в детстве и спеть самой себе песенку. Но я должна сидеть на этих ступеньках и выводить буквы, Сэм, складывая их в слова, а те — в фразы. Записывать все, что случится в этом доме — даже самое ужасное. И если мне будут отпиливать левую руку, по договору правой я должна записывать свои ощущения в тетрадку. Такая работенка… А что, нормальная -самой-то никого убивать не надо, записывать — это проще. Такие вот дела, Сэм.
Но ничего такого разгоряченному парню я рассказывать не собиралась.
Сэм одной рукой подобрал с пола тетрадь, прочел: «Первым умер Барсо. Наверное, это было правильно»….
— Ты что, ВСЕ записываешь? Ты ненормальная?
Сэм бросил меня на пол. Я ударилась головой о ступеньку лестницы, но не сделала ни одного протестующего жеста, хотя могла вырубить Сэма одним ударом. Пусть. Дерется — значит, еще живой. Не то, что я.
Уже через минуту он остыл.
— Извини, Текила. Сорвался… Знаешь что? Мы больше не будем квасить по углам. А ты не будешь строчить ужасы в этой дурацкой чертовой тетрадке. Это не дело. Мы будем разговаривать и найдем выход. Мы выйдем отсюда.
Сэм сдержал слово. Налил в ванну ледяной воды и по очереди макнул туда головами нас четверых с головой — меня, Гонзу, Итальянца и Петти. Мы действительно больше не пили: Сэм побил все бутылки — прямо о новехонькие стены. Брал сразу по несколько за горлышки и бымц! Обои покрылись бесформенными багровыми пятнами. Тряся мокрыми волосами, мы начали ему помогать — и хохотали при этом, как безумнее. Мы очень устали бояться.
Разделавшись с выпивкой, мы собрались в одной комнате. Я страшно маялась с похмелья. Оказывается, видеть мир сквозь дымку привыкаешь быстро.
— Ну что, рассказывайте, — велел Сэм.
— Вот ты — что знаешь? — ткнул он пальцем в Итальянца, красивого мальчика с глазами, черными как тутовник, грустными, как колыбельная в сиротском приюте.
— Знаю, что завтра я умру, — тихо сказал тот.
Смех в комнате стих.
— Ну что ты такое болтаешь! — возмутился рыжий Гонза.
— Глупости какие-то! Сейчас мы вместе, и Чудовищу, кем бы оно ни было, где бы не пряталось, нас не одолеть!
Итальянец закусил губу. Потом прошептал:
— А ты умрешь сегодня.
— Не, я сейчас ему врежу! — Гонза попытался кинуться на Итальянца, но Сэм толкнул его назад.
— Сядь! Я сказал, будем разговаривать, а не драться. Хватит прятаться, мы должны наконец все выяснить. Вот ты как здесь оказался?
— Я… — Гонза замялся, а потом шепотом произнес: — Меня позвал голос.
Хорошо, что здесь нет щенка. Я люблю собак.
Барсо умер утром, а уже днем нас осталось пятеро. Второй жертвой стала бедняжка Булочка. Кем бы ни был наш враг, но номерки очередности он раздавал по справедливости. Бедную детку не стоило больше мучить. Она тяжело переживала смерть Барсо. Металась по дому, стучалась в запертые двери и ставни, набирала на неработающем телефоне 911… Она, наверное, кричала бы криком, не будь немой, а так — лишь непрерывно дула в свой свисток. Мы не стали говорить девочке правды — она бы не поняла и испугалась еще сильнее.
То, во что превратилось Булочкино тельце, не показали бы по ТВ в программе «Вечер трудного дня». Такого я не видела даже ни в одном ужастике… Мне безумно хотелось напиться, и я не стала себе в этом отказывать. Так что гибель Гари прошла мимо моего замутненного сознания. Когда я пришла в себя, он был мертв уже несколько часов.
… Прочтя над Гари что-то вроде молитвы — как смогла, что вспомнила, я проковыляла в гостиную. Присела на ступеньку и вытащила из-за пазухи мятую тетрадь. Разгладила обложку, покрытую пятнами — то ли от вина, то ли крови, и начала писать, прихлебывая из новой бутылки. Глоток — строчка, глоток — строчка. Я давно ничего не писала, а надо было отрабатывать гонорар. «А то уволят», — нетрезво хмыкнула я.
Кто-то крепко ухватил меня за шиворот и вздернул вверх. Тетрадка полетела из рук.
Я даже не успела испугаться.
— Что ты пишешь? Как ты можешь сейчас писать? — услышала я чертовски злой голос.
— Чему ухмыляешься, чертова пьяница?
Конечно, это был Сэм.
Можно подумать, сам он был трезв. Да мы, все пятеро квасили по черному — с той самой секунды, как увидели оторванную голову Булочки, и поняли, что обратного хода нет.
В этот дом можно только войти, а выйти из него — нет. Так что, возможно, Гари страшно повезло. Быть может, он даже не узнал, что умер и сделал это с улыбкой на устах — как мечтала я. Возможно, повезет и мне: однажды я просто не очнусь после страшной пьянки.
Но это будет еще нескоро — по договору я умру последней.
«Как ты можешь писать?». Нет, милый Сэм, я не могу. Мне очень страшно, я чувствую себя маленькой и слабой. Мне хочется забраться в кровать под одеяло с головой — как в детстве и спеть самой себе песенку. Но я должна сидеть на этих ступеньках и выводить буквы, Сэм, складывая их в слова, а те — в фразы. Записывать все, что случится в этом доме — даже самое ужасное. И если мне будут отпиливать левую руку, по договору правой я должна записывать свои ощущения в тетрадку. Такая работенка… А что, нормальная -самой-то никого убивать не надо, записывать — это проще. Такие вот дела, Сэм.
Но ничего такого разгоряченному парню я рассказывать не собиралась.
Сэм одной рукой подобрал с пола тетрадь, прочел: «Первым умер Барсо. Наверное, это было правильно»….
— Ты что, ВСЕ записываешь? Ты ненормальная?
Сэм бросил меня на пол. Я ударилась головой о ступеньку лестницы, но не сделала ни одного протестующего жеста, хотя могла вырубить Сэма одним ударом. Пусть. Дерется — значит, еще живой. Не то, что я.
Уже через минуту он остыл.
— Извини, Текила. Сорвался… Знаешь что? Мы больше не будем квасить по углам. А ты не будешь строчить ужасы в этой дурацкой чертовой тетрадке. Это не дело. Мы будем разговаривать и найдем выход. Мы выйдем отсюда.
Сэм сдержал слово. Налил в ванну ледяной воды и по очереди макнул туда головами нас четверых с головой — меня, Гонзу, Итальянца и Петти. Мы действительно больше не пили: Сэм побил все бутылки — прямо о новехонькие стены. Брал сразу по несколько за горлышки и бымц! Обои покрылись бесформенными багровыми пятнами. Тряся мокрыми волосами, мы начали ему помогать — и хохотали при этом, как безумнее. Мы очень устали бояться.
Разделавшись с выпивкой, мы собрались в одной комнате. Я страшно маялась с похмелья. Оказывается, видеть мир сквозь дымку привыкаешь быстро.
— Ну что, рассказывайте, — велел Сэм.
— Вот ты — что знаешь? — ткнул он пальцем в Итальянца, красивого мальчика с глазами, черными как тутовник, грустными, как колыбельная в сиротском приюте.
— Знаю, что завтра я умру, — тихо сказал тот.
Смех в комнате стих.
— Ну что ты такое болтаешь! — возмутился рыжий Гонза.
— Глупости какие-то! Сейчас мы вместе, и Чудовищу, кем бы оно ни было, где бы не пряталось, нас не одолеть!
Итальянец закусил губу. Потом прошептал:
— А ты умрешь сегодня.
— Не, я сейчас ему врежу! — Гонза попытался кинуться на Итальянца, но Сэм толкнул его назад.
— Сядь! Я сказал, будем разговаривать, а не драться. Хватит прятаться, мы должны наконец все выяснить. Вот ты как здесь оказался?
— Я… — Гонза замялся, а потом шепотом произнес: — Меня позвал голос.
Страница 2 из 5
