Моль

Синяки наслаивались один на другой, мать замучилась покупать новые рюкзаки, так как одноклассники не могли добиться, чтобы Моль полез за своими вещами в мусорный контейнер. Пришлось заниматься без учебников. Но однажды сам Серёга оказался внутри обросшего вонючей бахромой металлического ящика, на рыхлой горе прелых листьев и бытовых отходов соседнего дома. Внутренности сжались в ледяной ком, челюсти свело от омерзения и ярости. Раздался крик школьного дворника, но потонул в радостных воплях обидчиков. Дед пригрозил вызвать полицию и, судя по злобной матершине, сумел поддать кой-кому метлой. Со словами: «Давай-ка выбирайся, подсоблю» — он протянул было руку. Серёга словно не услышал. Контейнер оказался уродливым гробом, а хмурое от лохматых туч небо — чудовищной крышкой, которые навсегда отгородили Серёгу от прежней жизни.«Зашибли тебя охальники, что ли»… — запричитал дед. Но Моль вдруг подскочил и легко, точно на крыльях, взвился над мусоркой. Оказавшись на загаженном асфальте, он скинул куртку, снял джинсы и кроссовки. Шагнул прямо в ноябрьскую лужу. Дворник увидел приставшую к макушке кожуру, окликнул парнишку, засеменил за ним, но отстал. Умолкли и Серёгины одноклассники. Один из них попытался схохмить: «Он улетел, но обещал вернуться». В ответ загудели от бешеного порыва ветра провода, наотмашь стеганула снежная крупка.

Ледяной ком в подреберье не растаял и наутро. Серёга попытался растопить его горячим чаем, но всё тут же полилось обратно, еле до ванной добежать успел. А кожа даже не порозовела от обжигающего душа. В зеркале отразилась синюшная рожа с мёртвыми глазами. Вообще-то у Серёги была густо-серая с крапинками радужка, но жёлтушное кольцо вокруг зрачка почти вытеснило стальной цвет. Мамахен, как всегда, ничего не заметила. Она с вечера пригорюнилась над кипой банковских конвертов, да так и заснула на диване. Пускай… Неведение — лучшее спасение. Серёга нашёл свои вещи в не разобранных за три месяца тюках. Одежда оказалась тесной и короткой. Вырос, что ли, за осень? Впрочем, какая разница… В школу он больше не пойдёт. Пока не избавится от тех, кто третирует его. Как? Хороший вопрос. Для начала сойдёт длинный тонкий нож для разделки рыбы. Серёга обмотал лезвие салфеткой, отодрал подкладку джинсовки у правой манжеты, просунул в дыру нож. Эх, неудобно… Зато исчезло ощущение жуткого холода под ложечкой. И вообще он спокоен впервые за последнее время.

Серёга вышел из дома, поскользнулся на обледенелом асфальте, но устоял. Представил, как на гололёде разъезжаются ноги толстяка Иванчихина, главного из своры преследователей, как аккуратно подстриженная голова обидчика впечатывается в бетон цокольного этажа, как скребут пальцы заалевший лёд, на котором раскинулось тело. Стало весело, но рассмеяться Серёга не успел. Позади раздался женский голос:

— Молодой человек, не подскажете, в каком подъезде сотая квартира?

Серёга медленно повернулся, ещё не решив — ответить вежливо или послать тётку подальше.

— Ай! — вскрикнула женщина.

— Что это у вас с лицом?

И неуклюже заторопилась прочь, не оглядываясь.

Серёга провёл рукой по лицу. Ладонь стала липкой. И вправду, в чём-то изгваздался. Надо взглянуть на себя в зеркальной витрине магазина. До этого момента он не успел поинтересоваться, чем там торгуют. Не узнал даже, работает ли заведение.

Серёга подошёл вплотную к стеклу. Оно взялось лёгкой дымкой, затем налилось опалесцирующей краснотой. Серёга не разглядел себя. Только улицу: шоссе, тротуар, многоэтажку. Но чёрт возьми, это была незнакомая улица! С вывороченным асфальтом, с пустыми провалами окон, чёрными остовами машин… Ветер швырялся мусором, разбрасывал сугробы пепла. Людей не было видно, только какой-то паренёк вышел из подъезда, поскользнулся и приложился головой о цоколь, изъеденный осклизлой коррозией. Тело сползло на землю, пальцы заскребли багряный лёд. Ух ты! Да это же Иванчихин! Надо же — только подумалось о его смерти, как вот тебе — воплотившееся желание! Однако изображение начало таять, а Иванчихин вроде шевельнулся и приподнял голову. Нет, нет! Пусть он сдохнет! Но чудное стекло уже ничего не отражало, в нём дрожали, плавились, перетекали, сливаясь в кольца, странные разводы. Серёга досадливо шлёпнул ладонями по витрине, и тут же скорчился от боли. Ледяной комок в животе снова дал знать о себе, но уже с новой силой. Нестерпимая резь словно вместила в себя предательство отца, отчуждённое равнодушие матери, побои, унижения. «Ожили» все ссадины и синяки, засаднила на лопатке рана от резиновой пульки. В ноздри полез тяжёлый, жирный смрад мусорного бачка… Значит, ничего не изменить, и возмездие — всего лишь глюк? Придётся жить со своими обидами? Нет! Уж лучше головой о стекло… Серёга с размаху ткнулся лбом в витрину, но вместо удара почувствовал, что увяз в густой субстанции. Теряя сознание, увидел: его кожа сползла бледными лентами, а багряная муть всосала лиловые, розовато-жёлтые прожилки, которые прежде были Серёгиными внутренностями.