ФБИ

— Правда, точно сказать не могу, — неуверенно добавил однокашник.

— Может, это одна из высших гармоник твоего синусного узла.

Все эти новые сведения и подозрения меня очень нервировали, и я нанес визит частному психиатру. Он долго меня мурыжил, содрал много денег и в заключение объявил, что у меня фобия. Да, господи, а то я не знаю! Но какая именно? Описана ли наукой, вошла ли в медицинские энциклопедии?

Он, прежде чем ответить, встал из-за стола и заглянул в гардероб, но там никого не обнаружил. Затем вынес в другую комнату клетку с попугаем, который, казалось, с интересом прислушивался к нашему разговору. Напоследок, закрыл форточку и задернул плотные шторы. В комнате стало совсем темно. Но доктор включил настольную лампу и направил свет на меня.

— Всё понятно. Это ФБИ.

— Что? — с внутренней дрожью спросил я, сразу припомнив, что в США есть организация со схожей аббревиатурой. Неужели меня и американцы достали?

— Ф-Б-И, — раздельно повторил он.

— Фобия Быть Идентифицированным.

Потом я раздумывал: зачем доктор прибегал к таким мерам предосторожности? А, понял! Создавал видимость полной изоляции. Наверно, хотел, чтобы я расслабился. Ну, а расслабившись, разговорился бы и сообщил о себе какие-нибудь секретные сведения. Но я не дурак! Я раскусил его и на провокацию не поддался. Вовремя почувствовал, что никакой он не частный, а кем-то завербованный. Возможно, забугорными спецслужбами. С самого начала мне не поглянулось его скуластое лицо с узким разрезом глаз. Так, может, он агент японской разведки? Они ж, японцы, до сих пор не успокоились и требуют, чтобы мы вернули им Курильские острова.

После этого я ни к кому не обращался. Продал гараж, а на вырученные деньги купил утеплительные плиты и обшил ими стены. Тепла мне вообще-то хватало, но плиты были обернуты алюминиевой фольгой, то есть являются экраном от средств радионаблюдения.

С работы я уволился. Мне показалось, что мои сотрудники каким-то образом узнали, что у меня ФБИ, и специально рассказывают всякие жуткие истории. Теперь я никуда не хожу, по вечерам сижу дома и смотрю телевизор. Но и телевизор стал меня нервировать. Какой канал не включу — прямо или косвенно показывают об ужасах тридцать седьмого года. Для чего? Какую тайную мысль преследуют? Хотят запугать? Давят на психику, чтобы мы были ниже травы и тише воды?

Я и об этом думал. Но всё-таки сейчас не тридцать седьмой год. Почувствуйте разницу. Тогда техника слежения была примитивная. Иное дело сейчас. Если кому-нибудь понадобится контроль над вами (т-с-с!) — всё сделают тихо и незаметно, без шума и пыли. А может уже сделали? Опять же взять телевизор. Может, в него вмонтировали обратную связь? То есть не только мы его смотрим, но и он за нами наблюдает?

После таких размышлений я с телевизором сделал то же, что с компьютером: темной ночью отнес на помойку. А через недельку ко мне заглянул некий господин, назвавшийся техником из ЖЭКА, и как бы промежду прочим поинтересовался:

— А почему я не вижу у вас ни телевизора, ни компьютера?

— А что, разве вышел указ, предписывающий их иметь? — невинно спросил я.

Он пробурчал что-то недовольно, сделал пометку в своем журнале и удалился. Наверно, меня где-то еще поставили на учет.

Внимание! Надо мной, этажом выше, появился подозрительный тип. Раньше жила безобидная старушка. Но она исчезла непонятно куда. Мне сказали, что умерла. Но почему я не видел её похорон? Почему не собирались безутешные родственники и не приезжал на панихиду поп с толоконным лбом? Нет, тут что-то не так.

Вечером звонок. Открываю дверь: он самый, который сверху.

— Извините, у вас найдется щепотка соли? — спросил, а сам так и зырит вглубь квартиры.

Ага, сейчас пойду на кухню, а он за мной, и всё высмотрит, что ему надо. Пришлось отказать и дальше прихожей не пускать.

— Извините, соль не употребляю. Врачи не советуют.

Вы б знали, с каким подозрением он глянул на меня. Но зато ушел, не солоно хлебавши.

И остался во всем мире только один человек, которого я не опасался. Наш дворник. Уж он-то никак не являлся ничьим агентом. Таких — не берут. С превеликим трудом можно было разобрать, что он говорит. Вместо нормальных звуков из его горла вырывался невнятный сип. По молодости он вместо спирта выпил (по ошибке) серной кислоты. К тому же он плохо слышит. Почему, я не знаю. Может, с рождения. А может, бандиты из ОПГ влили ему в уши расплавленного свинца.

Я как-то зашел в его келью — в полуподвале, и тет-а-тет шепнул:

— Никита Кузьмич, у меня такое чувство, что мы семимильными шагами возвращаемся в тридцать седьмой год.

— А-а, — промычал он, как бы принимая к сведению.

— Свободы выбора нет, — продолжал я.

— Все решают без нас. Человек вновь становится винтиком. Зачастую вообще не нужным.