От любви до ненависти всего один шаг, а от жизни до смерти — и того меньше. Иногда между ними стирается грань, и жизнь и смерть становятся неразличимыми.
Добавить в моё избранное
15 мин, 0 сек 19641
Иногда он бил ее до потери сознания, но она приходила в себя и, вместо того чтобы успокоится и мирно внимать бешеному мужу, не создавая себе еще больших проблем, бросалась на него с необузданной яростью, чтобы снова получить по зубам. И так продолжалось изо дня в день, с небольшими перерывами. В итоге у них выработался собственные привычки, отступать от которых стало невозможным. Абсолютно все теперь делалось в силу привычки. Они даже любовью теперь занимались чисто рефлекторно.
Многие знакомые советовали им расстаться, но у них это не получалось, непонятная сила удерживала их вместе. Они до такой степени привыкли друг к другу, что не могли нарушить данное обыкновение. Они пробовали изменять, но это плохо получалось. Оба не нашли в тех, с кем встречались на стороне того, что им было нужно. Не было того пожара чувств, которое они когда-то ощущали, а испытавшие это однажды не могли уже довольствоваться меньшим. Так и жили, точнее не жили.
И вот прошел еще один год их совместного брака. Они, как всегда, отпраздновали это событие в самом лучшем ресторане города. Пришили, поели, потрепались ни о чем, расплатились и ушли. Дома, как положено в этот день, занялись любовью. Наступило утро, теперь вместе они были шесть лет. И она проспала. Проспала выходной завтрак, который должен был быть готов ровно в полдесятого утра. Он, как и много раз до этого, набросился на нее с упреками, сам при этом лежал с ней рядом в постели. Он завелся с пол-оборота, как только увидел на часах девять тридцать одну. Он сам проснулся лишь от того, что желудок запросил очередной порции пищи в установленный час. Ей прямо в ухо вырвался поток бранных слов из его уст, сопровождаемый слюнной массой. Спросонья она не поняла, что произошло, в испуге отпрянула от него, свалилась с кровати, больно ударившись локтем об пол. Он набросился на нее, и в очередной раз хотел побить, но она ловко увернулась и выбежала из спальни, ударив его ногтями и оставив три кровавых борозды на небритой щеке. Он с диким ревом побежал за ней. Эта сука поплатится, он убьет ее. Задушит собственными руками. Эта неблагодарная тварь изуродовала его. Теперь это прекрасное мужественное лицо будет навек обезображенным. Она поняла, что в этот раз не сможет сопротивляться, ей не удастся легко отделаться. На этот раз он ее в лучшем случае покалечит, а в худшем… Об этом не хотелось думать. Хотя, что лучше, а что хуже — было еще вопросом. Он настиг ее у входной двери в квартиру. Она пыталась убраться поскорее отсюда в одном лишь тонком халате не голое тело, несмотря на лютый холод, что стоял на улице. Замок не поддавался. Он схватил ее сзади за шею и с силой швырнул на пол в прихожей. Она снова больно ударилась, и к старым синякам прибавились новые. Он начал надвигаться, она — пятиться на локтях. Его глаза горели настоящим безумием, лицо исказила маска ярости, а кровь на нем превратила человеческий лик в лик зверя. Она попыталась встать, защищаясь ногами, но ему все равно удалось ударить ее в бок, да так, что хрустнули кости. Она пролетела по коридору, и полустеклянная дверь в зал разлетелась градом осколков под ударом ее тела. Небольшие осколки впились в кожу, и из маленьких, но многочисленных ранок тонкими струйками потекла кровь. В ее помутневшем сознании пульсировала злая мысль — бежать нужно было не на улицу, а в кухню, где на разделочном столе лежали ножи. Он встал над ней и закричал, что есть дури, тыча пальцем себе в окровавленное лицо: «Что ты наделала, сука?! Что ты, тварь, наделала?!». Она не отвечала, потому что не могла, да даже если бы и могла, то не ответила бы. Она попыталась злобно улыбнуться, но губы лишь искривились гримасой боли. Он понял этот жест и сильно пнул ее в бок. Она ойкнула, но не закричала, хотя очень хотелась — боль была невероятная. Она не заплакала, хотя по щекам текли слезы. «Ты изуродовала меня, а я изуродую тебя!» — проорал он и двинулся на кухню. В это время она попыталась встать и найти хоть какое-то оружие для обороны, но тело не подчинилось, лишь позволило ей доползти до середины зала. Она в изнеможении с четверенек упала на грудь и замерла. В этот момент явился муж с ножом в руке, самым большим, который смог найти. Он схватил ее за волосы и отбросил на диван, она уперлась на него и осталась в сидячем положении. Ее тело содрогалось — она рыдала. Рыдала горько и навзрыд, и не просто от нанесенных ей травм, но от боли душевной, от боли той, которая зародилась и хранилась внутри уже много лет. Она оплакивала не жизнь свою — многие бы пожелали такой жизни, лишь нужно во всем подчиняться мужу. Она оплакивала свою любовь, их любовь или то чувство, которое она ею считала. Пелена безумия спала с его глаз, напряженные мышцы расслабились, руки опустились, и нож чуть не выпал из вялой кисти. Его тело тоже начало трясти, нервная дрожь пробрала его. Он упал на колени и прикрыл кровавое лицо руками, отпустив нож, звук падения которого потонул в ворсе дорогого ковра. Теперь он тоже плакал, и слезы, перемешавшись с кровью, текли по щекам, по шеи, по груди.
Многие знакомые советовали им расстаться, но у них это не получалось, непонятная сила удерживала их вместе. Они до такой степени привыкли друг к другу, что не могли нарушить данное обыкновение. Они пробовали изменять, но это плохо получалось. Оба не нашли в тех, с кем встречались на стороне того, что им было нужно. Не было того пожара чувств, которое они когда-то ощущали, а испытавшие это однажды не могли уже довольствоваться меньшим. Так и жили, точнее не жили.
И вот прошел еще один год их совместного брака. Они, как всегда, отпраздновали это событие в самом лучшем ресторане города. Пришили, поели, потрепались ни о чем, расплатились и ушли. Дома, как положено в этот день, занялись любовью. Наступило утро, теперь вместе они были шесть лет. И она проспала. Проспала выходной завтрак, который должен был быть готов ровно в полдесятого утра. Он, как и много раз до этого, набросился на нее с упреками, сам при этом лежал с ней рядом в постели. Он завелся с пол-оборота, как только увидел на часах девять тридцать одну. Он сам проснулся лишь от того, что желудок запросил очередной порции пищи в установленный час. Ей прямо в ухо вырвался поток бранных слов из его уст, сопровождаемый слюнной массой. Спросонья она не поняла, что произошло, в испуге отпрянула от него, свалилась с кровати, больно ударившись локтем об пол. Он набросился на нее, и в очередной раз хотел побить, но она ловко увернулась и выбежала из спальни, ударив его ногтями и оставив три кровавых борозды на небритой щеке. Он с диким ревом побежал за ней. Эта сука поплатится, он убьет ее. Задушит собственными руками. Эта неблагодарная тварь изуродовала его. Теперь это прекрасное мужественное лицо будет навек обезображенным. Она поняла, что в этот раз не сможет сопротивляться, ей не удастся легко отделаться. На этот раз он ее в лучшем случае покалечит, а в худшем… Об этом не хотелось думать. Хотя, что лучше, а что хуже — было еще вопросом. Он настиг ее у входной двери в квартиру. Она пыталась убраться поскорее отсюда в одном лишь тонком халате не голое тело, несмотря на лютый холод, что стоял на улице. Замок не поддавался. Он схватил ее сзади за шею и с силой швырнул на пол в прихожей. Она снова больно ударилась, и к старым синякам прибавились новые. Он начал надвигаться, она — пятиться на локтях. Его глаза горели настоящим безумием, лицо исказила маска ярости, а кровь на нем превратила человеческий лик в лик зверя. Она попыталась встать, защищаясь ногами, но ему все равно удалось ударить ее в бок, да так, что хрустнули кости. Она пролетела по коридору, и полустеклянная дверь в зал разлетелась градом осколков под ударом ее тела. Небольшие осколки впились в кожу, и из маленьких, но многочисленных ранок тонкими струйками потекла кровь. В ее помутневшем сознании пульсировала злая мысль — бежать нужно было не на улицу, а в кухню, где на разделочном столе лежали ножи. Он встал над ней и закричал, что есть дури, тыча пальцем себе в окровавленное лицо: «Что ты наделала, сука?! Что ты, тварь, наделала?!». Она не отвечала, потому что не могла, да даже если бы и могла, то не ответила бы. Она попыталась злобно улыбнуться, но губы лишь искривились гримасой боли. Он понял этот жест и сильно пнул ее в бок. Она ойкнула, но не закричала, хотя очень хотелась — боль была невероятная. Она не заплакала, хотя по щекам текли слезы. «Ты изуродовала меня, а я изуродую тебя!» — проорал он и двинулся на кухню. В это время она попыталась встать и найти хоть какое-то оружие для обороны, но тело не подчинилось, лишь позволило ей доползти до середины зала. Она в изнеможении с четверенек упала на грудь и замерла. В этот момент явился муж с ножом в руке, самым большим, который смог найти. Он схватил ее за волосы и отбросил на диван, она уперлась на него и осталась в сидячем положении. Ее тело содрогалось — она рыдала. Рыдала горько и навзрыд, и не просто от нанесенных ей травм, но от боли душевной, от боли той, которая зародилась и хранилась внутри уже много лет. Она оплакивала не жизнь свою — многие бы пожелали такой жизни, лишь нужно во всем подчиняться мужу. Она оплакивала свою любовь, их любовь или то чувство, которое она ею считала. Пелена безумия спала с его глаз, напряженные мышцы расслабились, руки опустились, и нож чуть не выпал из вялой кисти. Его тело тоже начало трясти, нервная дрожь пробрала его. Он упал на колени и прикрыл кровавое лицо руками, отпустив нож, звук падения которого потонул в ворсе дорогого ковра. Теперь он тоже плакал, и слезы, перемешавшись с кровью, текли по щекам, по шеи, по груди.
Страница 2 из 4
