Ух, ну и погода нынче! Ух! Тоэдо Сабуро поплотнее закрыл за собой двери, стряхнул снег со шляпы. Огляделся.
Добавить в моё избранное
13 мин, 6 сек 17510
О… Входите же скорее, входите, госпожа… — растерянно проговорил Сабуро, отступая в сторону, чтобы пропустить девушку к теплу.
Девушка ступила на циновки, дверь закрылась.
Прошу, проходите к очагу, вам надо согреться, — растерявшись, пригласил Сабуро. Он никак не мог справиться с неловкостью. Но, кажется, приглашение прозвучало вполне учтиво, подумал он, и приободрился.
— Не хотите ли перекусить, госпожа? У меня немного рисовых лепешек, и я с радостью… Благодарю, господин. Я не голодна. Но, с вашего разрешения, немного обогреюсь… — голос девушки был тих, она с милой застенчивостью опустила взор, и Сабуро вдруг удивился — как это он сразу не заметил, до чего красива она в своем белом одеянии… Однако, что говорить дальше, он никак не мог придумать. Кажется, все необходимые формулы вежливости произнесены, и теперь гостья вольна продолжать разговор или молчать. А она не спешила продолжать беседу. Изящным, почти незаметным движением она сняла обувь, плавно прошла по циновкам к очагу и опустилась на колени. Протянула к очагу руки — пальцы у нее были тонкие, белые, почти прозрачные. Какие красивые! У Сабуро защемило сердце при мысли, насколько эти пальчики закоченели на морозе. И лицо — белое, нежное лицо, обращенное к огню, было прекрасно. Словно вырезанный из белого нефрита, тонкий профиль мерцал в неверном свете очага. Сабуро стоял, зачарованный красотой девушки, забыв обо всем на свете. Даже любимые стихи не складывались — и разум, и сердце были наполнены созерцанием открывшейся ему нездешней красоты.
Девушка сама прервала молчание:
Меня зовут О-Юки. Я… дочь деревенского старосты. Возвращалась от родственников, что живут за перевалом, да вот… попала в метель… Дочь старосты из Наёру? Я сам направляюсь туда! Мне велено… — Сабуро осекся. Ну надо же, чуть не выболтал важный секрет!
Но девушка ничуть не удивилась. И, кажется, даже не обрадовалась нежданному попутчику. Сказала только, совсем без интереса:
Да? — и снова замолчала.
Так и сидели они, слушая завывание метели за стеной. Время от времени Сабуро подбрасывал в очаг немного хвороста, и снова замирал в мужественной и независимой позе — колени в стороны, спина прямая, взгляд сосредоточен в одной точке.
А она… Она так же, как и Сабуро неподвижно сидела на коленях, с такой же прямой спиной, и ни разу не дрогнула. Только изредка, время от времени, тайком поглядывала на юношу. Наверно, думал Сабуро, тоже хочет поговорить, да стесняется. Хорошо, видно, воспитана девушка, умеет быть скромной.
Метель мела, огонь согревал, молчание длилось, и Сабуро постепенно начал погружаться в приятное забытье. Необыкновенно приятно было созерцать неподвижный прекрасный профиль девушки. Словно рассматриваешь искусно вырезанную статуэтку. И девушка, и огонь, и вся комната плыли в глазах Сабуро, исчезая и вновь возвращаясь.
Вы спите, господин? — мелодичный голос вывел его из полусна.
Нет-нет… Я просто… Задумался.
О чем же? — в голосе девушки послышалось едва заметное озорство.
Так… Ни о чем… Я подумал… Как странно — метель, вы… Кажется, ночью, в горах, да еще и в метель — ведь должно быть страшно… А мне ничуть не страшно. Мне хорошо… Конечно… Вы ведь самурай, вам нельзя страшиться… Да… Но дело не в этом. Дело… в вас.
Сабуро не знал, как это признание выскочило у него. Он не хотел ничего такого говорить! Он ведь знает — никогда нельзя показывать девушке, что она нравится! Иначе — все пропало! Она никогда тебя не полюбит! И все-таки — сказал. Глупец, глупец!
Но она — о, удивительная! — обернулась к нему и с ласковой улыбкой произнесла:
Так вам, господин, приятно мое общество?
Сабуро не нашел, что сказать, только глядел на нее — глядел и не мог оторвать глаз.
Девушка поднялась на ноги. Сабуро обратил внимание — какая она высокая. Гораздо выше любой из девушек, которых знал Сабуро. И стройнее. И кожа намного светлее, чем у других. И глаза ярче. И губы… И движения ее — плавные, как будто она не движется, а исполняет сложный танец… Она идет или танцует?
Не по циновке — по моему сердцу Ступает красавица… Спасибо, господин… За что?
За стихи.
Но ведь я их… не произнес?
И не нужно. Я услышала. Прекрасные стихи. И за них… — она вышла на середину комнаты и взялась руками за концы пояса, — полагается награда… Нежные руки потянули за концы пояса, и белое кимоно упало с плеч.
Сабуро глядел, боясь сделать вдох. Что-то случилось в мире — или ее кимоно было настолько легким, или само время остановилось — но платье все летело, бесконечно долго летело вниз, и никак не могло упасть. А перед Сабуро являлось чудо — нежные, тонкие плечи, почти прозрачные, словно слепленные из снега, хрупкие ключицы, дерзкие острые груди … Она подняла руки, и две длинные шпильки упали на тонкую ткань у ее ног, а по плечам рассыпалась ночь.
Девушка ступила на циновки, дверь закрылась.
Прошу, проходите к очагу, вам надо согреться, — растерявшись, пригласил Сабуро. Он никак не мог справиться с неловкостью. Но, кажется, приглашение прозвучало вполне учтиво, подумал он, и приободрился.
— Не хотите ли перекусить, госпожа? У меня немного рисовых лепешек, и я с радостью… Благодарю, господин. Я не голодна. Но, с вашего разрешения, немного обогреюсь… — голос девушки был тих, она с милой застенчивостью опустила взор, и Сабуро вдруг удивился — как это он сразу не заметил, до чего красива она в своем белом одеянии… Однако, что говорить дальше, он никак не мог придумать. Кажется, все необходимые формулы вежливости произнесены, и теперь гостья вольна продолжать разговор или молчать. А она не спешила продолжать беседу. Изящным, почти незаметным движением она сняла обувь, плавно прошла по циновкам к очагу и опустилась на колени. Протянула к очагу руки — пальцы у нее были тонкие, белые, почти прозрачные. Какие красивые! У Сабуро защемило сердце при мысли, насколько эти пальчики закоченели на морозе. И лицо — белое, нежное лицо, обращенное к огню, было прекрасно. Словно вырезанный из белого нефрита, тонкий профиль мерцал в неверном свете очага. Сабуро стоял, зачарованный красотой девушки, забыв обо всем на свете. Даже любимые стихи не складывались — и разум, и сердце были наполнены созерцанием открывшейся ему нездешней красоты.
Девушка сама прервала молчание:
Меня зовут О-Юки. Я… дочь деревенского старосты. Возвращалась от родственников, что живут за перевалом, да вот… попала в метель… Дочь старосты из Наёру? Я сам направляюсь туда! Мне велено… — Сабуро осекся. Ну надо же, чуть не выболтал важный секрет!
Но девушка ничуть не удивилась. И, кажется, даже не обрадовалась нежданному попутчику. Сказала только, совсем без интереса:
Да? — и снова замолчала.
Так и сидели они, слушая завывание метели за стеной. Время от времени Сабуро подбрасывал в очаг немного хвороста, и снова замирал в мужественной и независимой позе — колени в стороны, спина прямая, взгляд сосредоточен в одной точке.
А она… Она так же, как и Сабуро неподвижно сидела на коленях, с такой же прямой спиной, и ни разу не дрогнула. Только изредка, время от времени, тайком поглядывала на юношу. Наверно, думал Сабуро, тоже хочет поговорить, да стесняется. Хорошо, видно, воспитана девушка, умеет быть скромной.
Метель мела, огонь согревал, молчание длилось, и Сабуро постепенно начал погружаться в приятное забытье. Необыкновенно приятно было созерцать неподвижный прекрасный профиль девушки. Словно рассматриваешь искусно вырезанную статуэтку. И девушка, и огонь, и вся комната плыли в глазах Сабуро, исчезая и вновь возвращаясь.
Вы спите, господин? — мелодичный голос вывел его из полусна.
Нет-нет… Я просто… Задумался.
О чем же? — в голосе девушки послышалось едва заметное озорство.
Так… Ни о чем… Я подумал… Как странно — метель, вы… Кажется, ночью, в горах, да еще и в метель — ведь должно быть страшно… А мне ничуть не страшно. Мне хорошо… Конечно… Вы ведь самурай, вам нельзя страшиться… Да… Но дело не в этом. Дело… в вас.
Сабуро не знал, как это признание выскочило у него. Он не хотел ничего такого говорить! Он ведь знает — никогда нельзя показывать девушке, что она нравится! Иначе — все пропало! Она никогда тебя не полюбит! И все-таки — сказал. Глупец, глупец!
Но она — о, удивительная! — обернулась к нему и с ласковой улыбкой произнесла:
Так вам, господин, приятно мое общество?
Сабуро не нашел, что сказать, только глядел на нее — глядел и не мог оторвать глаз.
Девушка поднялась на ноги. Сабуро обратил внимание — какая она высокая. Гораздо выше любой из девушек, которых знал Сабуро. И стройнее. И кожа намного светлее, чем у других. И глаза ярче. И губы… И движения ее — плавные, как будто она не движется, а исполняет сложный танец… Она идет или танцует?
Не по циновке — по моему сердцу Ступает красавица… Спасибо, господин… За что?
За стихи.
Но ведь я их… не произнес?
И не нужно. Я услышала. Прекрасные стихи. И за них… — она вышла на середину комнаты и взялась руками за концы пояса, — полагается награда… Нежные руки потянули за концы пояса, и белое кимоно упало с плеч.
Сабуро глядел, боясь сделать вдох. Что-то случилось в мире — или ее кимоно было настолько легким, или само время остановилось — но платье все летело, бесконечно долго летело вниз, и никак не могло упасть. А перед Сабуро являлось чудо — нежные, тонкие плечи, почти прозрачные, словно слепленные из снега, хрупкие ключицы, дерзкие острые груди … Она подняла руки, и две длинные шпильки упали на тонкую ткань у ее ног, а по плечам рассыпалась ночь.
Страница 2 из 4
