Дед подошёл к колодцу, открыл створку, и заглянул внутрь. Пусто. Глубоко…
Добавить в моё избранное
13 мин, 0 сек 10269
— дед добавил строгости в голос, надеясь, что внук испугается, и сразу выбежит.
— Не могу, дед! Ягодки больно вкусные! — голос сместился ещё левее, и казался, что он удалился метров на сто.
Старика прошиб пот. Голос, которым ответил внук — был тем же. Тонким, радостным, звонким. Но Павлик никогда не называл его дедом. Или «дедушка», или «деда», но никогда не «дед». И интонация… — Пашенька! Ау-у! Беги ко мне скорей!
— Погоди, дед! Дай поесть-то! — теперь детский голос срывался на хрипотцу, и был дальше, чем несколько секунд назад. И ещё он был чужим. Совсем чужим, не Пашкиным.
Дед выхватил нож, и побежал на источник голоса.
— Какой быстрый старикашка, — издевательски хохотнул Пашкин голос, — давай, давай! Беги, а то черники не оставлю!
— Где Пашка, лешак? — старик затрясся, — куда Пашку дел, паскуда?!
— Где-где? — тонкий голосок ехидно усмехнулся.
— А то сам не знаешь?
Задохнувшись, старик побежал через лес. Через несколько минут бега он наткнулся на синюю курточку с Винни-Пухом, висящую на ветке куста, и прибавил ходу. А ещё метров через сто он увидел сапожок с двумя собачками в гоночных шлемах. Обувка была втоптана в мох, и надорвана по голенищу.
— Ой, незадача! Паха твой — растеряха, сапог посеял! — тонкий голосок хохотнул из густой чепурыги, — забирай, дед, сапог — на самовар приспособишь!
— Верни внука, чешуйник! — дед сплюнул мокроту, — порешу за внука!
— Ты меня найди сперва! — Пашкин голос звучал еле-еле, — Найдешь, коли Павлушку твоего не выпью. А я уже распробовал, — ой сладок внучок!
Прикрыв глаза рукой, дед ломанулся в самую гущь чепурыги. Ветки хлестали по лицу, несколько раз старик падал, вставал, снова падал. Он знал, что случилось, и знал, что делать.
Надо было успеть до заката, обязательно успеть.
Неожиданно прихватило сердце. Сперва отяжелели кисти, потом крутнуло голову, да так, что старик приложился лбом о ствол березы. Падая в сырой мох, он успел выставить перед собой руки, и это спасло горло от ранения об острый сук, торчащий из мха. Дрожащей рукой дед забрался в задний карман, вытряхнул таблетку из упаковки, и сунул под язык.
— Сердечко прихватило, а, дед? — Пашкин голос раздался неожиданно близко.
— А ты чернички, чернички покушай! Полегчает сразу! Я вот черничку кушал, и вот какой малец-удалец вырос!
— Сука, — прохрипел старик, — я ж успею. На ленты порежу, знаешь меня. И бабу твою по ремешкам распущу.
— Порежешь, деда, порежешь, родненький! — издевательские нотки странно звучали в голосе мальчика.
— ты встань сперва, скорняк!
Таблетка, медленно растворившаяся под сухим языком вдруг подействовала. Ушло колотьё из сердца, старик почуствовал, что руки и ноги снова слушаются. Он встал на колени, с усилием поднялся — и побежал.
Вскоре чепурыжник поредел, уступив место светлому сосняку, а потом запыхавшийся дед вылетел на песчаный обрыв.
Под обрывом текла небольшая речка, мутная от вмешанной в поток глины. Немного поодаль, справа, речка втекала в маленькое озерцо, почти пруд, окруженный соснами. Аккуратными скачками, пытаясь не упасть, старик спустился с обрыва, и утопая сапогами в мокрой глине, побежал к озеру. Через несколько минут он оказался на берегу озера.
Пусто.
Никого.
Маленький желтый пляжик, а потом плотной стеной вокруг озера — ёлки, даже ребенку не протиснуться между водой и стволами.
Никого.
— Пашенька, ау! Пашенька, отзовись!
Откуда-то сзади донесся издевательский детский смех.
— Сюда беги, деда! Спаси меня, родненький!
Дед остался недвижим.
— Павлушенька, внучок! Отзовись!
Пусто. Садящееся солнце, тени от сосен уже упали на темную, илистую воду озерца.
— Паша-а-а-а-а! Внучек!
Тишина.
Вдруг дед вспомнил. Отец рассказывал: коли лешак глаз заморочит, по лесу водит кругами, в чащу завел — воткни нож в землю, да скакни задом через него — морок уйдёт, и увидишь всё, как оно на самом деле.
Торопясь, дед вытащил нож из кармана штормовки, отступил с песка на зеленую траву, воткнул по рукоять, и прыгнул.
Ничего не изменилось.
Почти ничего.
В воде, метрах в двадцати от деда появились две фигуры. Невысокие, деду по грудь. Бледная кожа, покрытая редким бурым волосом. Лица, похожие на человечьи, но вытянутые, покрытые чешуёй, и длинные руки по колено. Один повыше, другой пониже — оба голые, похожие как две капли поды, только у одного сиськи до пупа. В руках у другого — обвисший Павлик.
— Ну здравствуй, чешуйник, — дед наклонился, вытащил нож из земли, и шагнул к лесным.
— Не подходи! — Пашкиным голосом взвизгнула чешуйница, — притопим внучка!
Дед ухмыльнулся.
— Ну давай, топи. Топи, коли сгинуть не боишься!
— Не могу, дед! Ягодки больно вкусные! — голос сместился ещё левее, и казался, что он удалился метров на сто.
Старика прошиб пот. Голос, которым ответил внук — был тем же. Тонким, радостным, звонким. Но Павлик никогда не называл его дедом. Или «дедушка», или «деда», но никогда не «дед». И интонация… — Пашенька! Ау-у! Беги ко мне скорей!
— Погоди, дед! Дай поесть-то! — теперь детский голос срывался на хрипотцу, и был дальше, чем несколько секунд назад. И ещё он был чужим. Совсем чужим, не Пашкиным.
Дед выхватил нож, и побежал на источник голоса.
— Какой быстрый старикашка, — издевательски хохотнул Пашкин голос, — давай, давай! Беги, а то черники не оставлю!
— Где Пашка, лешак? — старик затрясся, — куда Пашку дел, паскуда?!
— Где-где? — тонкий голосок ехидно усмехнулся.
— А то сам не знаешь?
Задохнувшись, старик побежал через лес. Через несколько минут бега он наткнулся на синюю курточку с Винни-Пухом, висящую на ветке куста, и прибавил ходу. А ещё метров через сто он увидел сапожок с двумя собачками в гоночных шлемах. Обувка была втоптана в мох, и надорвана по голенищу.
— Ой, незадача! Паха твой — растеряха, сапог посеял! — тонкий голосок хохотнул из густой чепурыги, — забирай, дед, сапог — на самовар приспособишь!
— Верни внука, чешуйник! — дед сплюнул мокроту, — порешу за внука!
— Ты меня найди сперва! — Пашкин голос звучал еле-еле, — Найдешь, коли Павлушку твоего не выпью. А я уже распробовал, — ой сладок внучок!
Прикрыв глаза рукой, дед ломанулся в самую гущь чепурыги. Ветки хлестали по лицу, несколько раз старик падал, вставал, снова падал. Он знал, что случилось, и знал, что делать.
Надо было успеть до заката, обязательно успеть.
Неожиданно прихватило сердце. Сперва отяжелели кисти, потом крутнуло голову, да так, что старик приложился лбом о ствол березы. Падая в сырой мох, он успел выставить перед собой руки, и это спасло горло от ранения об острый сук, торчащий из мха. Дрожащей рукой дед забрался в задний карман, вытряхнул таблетку из упаковки, и сунул под язык.
— Сердечко прихватило, а, дед? — Пашкин голос раздался неожиданно близко.
— А ты чернички, чернички покушай! Полегчает сразу! Я вот черничку кушал, и вот какой малец-удалец вырос!
— Сука, — прохрипел старик, — я ж успею. На ленты порежу, знаешь меня. И бабу твою по ремешкам распущу.
— Порежешь, деда, порежешь, родненький! — издевательские нотки странно звучали в голосе мальчика.
— ты встань сперва, скорняк!
Таблетка, медленно растворившаяся под сухим языком вдруг подействовала. Ушло колотьё из сердца, старик почуствовал, что руки и ноги снова слушаются. Он встал на колени, с усилием поднялся — и побежал.
Вскоре чепурыжник поредел, уступив место светлому сосняку, а потом запыхавшийся дед вылетел на песчаный обрыв.
Под обрывом текла небольшая речка, мутная от вмешанной в поток глины. Немного поодаль, справа, речка втекала в маленькое озерцо, почти пруд, окруженный соснами. Аккуратными скачками, пытаясь не упасть, старик спустился с обрыва, и утопая сапогами в мокрой глине, побежал к озеру. Через несколько минут он оказался на берегу озера.
Пусто.
Никого.
Маленький желтый пляжик, а потом плотной стеной вокруг озера — ёлки, даже ребенку не протиснуться между водой и стволами.
Никого.
— Пашенька, ау! Пашенька, отзовись!
Откуда-то сзади донесся издевательский детский смех.
— Сюда беги, деда! Спаси меня, родненький!
Дед остался недвижим.
— Павлушенька, внучок! Отзовись!
Пусто. Садящееся солнце, тени от сосен уже упали на темную, илистую воду озерца.
— Паша-а-а-а-а! Внучек!
Тишина.
Вдруг дед вспомнил. Отец рассказывал: коли лешак глаз заморочит, по лесу водит кругами, в чащу завел — воткни нож в землю, да скакни задом через него — морок уйдёт, и увидишь всё, как оно на самом деле.
Торопясь, дед вытащил нож из кармана штормовки, отступил с песка на зеленую траву, воткнул по рукоять, и прыгнул.
Ничего не изменилось.
Почти ничего.
В воде, метрах в двадцати от деда появились две фигуры. Невысокие, деду по грудь. Бледная кожа, покрытая редким бурым волосом. Лица, похожие на человечьи, но вытянутые, покрытые чешуёй, и длинные руки по колено. Один повыше, другой пониже — оба голые, похожие как две капли поды, только у одного сиськи до пупа. В руках у другого — обвисший Павлик.
— Ну здравствуй, чешуйник, — дед наклонился, вытащил нож из земли, и шагнул к лесным.
— Не подходи! — Пашкиным голосом взвизгнула чешуйница, — притопим внучка!
Дед ухмыльнулся.
— Ну давай, топи. Топи, коли сгинуть не боишься!
Страница 3 из 4
