Они были окутаны непроницаемой тишиной. Тишина сковала пространство своими глухими стенами настолько плотно, что было слышно как бьются их сердца. Все предметы в этой комнате, казались какими-то призрачными существами. Их причудливость форм вызывала настороженность и страх. Чтобы снять нарастающее напряжение он еще теснее прижался к ее хрупкому телу, как бы пытаясь вобрать ее в себя.
Добавить в моё избранное
9 мин, 15 сек 16965
Я занес было руку, чтобы вывести ее из состояния истерики, как она вдруг повернув ко мне голову, тихо и внятно произнесла, — Зачем ты меня спас? Я оторопело смотрел на нее, на зареванное ее лицо, и не мог придти в себя.
Только что я, насколько хватило моих сил, спасал человека, и этот человек, не испытывая никакой благодарности, порицает меня за это спасение. Я ошеломленно сидел в молчании. В своем сердце совершенно неожиданно я услышал какое-то звучание. Пронзительный звук, звук горечи и потери, звук высоких обертонов несчастия вдруг потряс меня до самых глубин моего сердца. Я устало поднялся, собираясь уйти, когда ее застывшая фигурка пошевелилась. Она медленно приподнялась и села. Меня что-то удерживало, какая-то неведомая сила заставила остановиться. Глядя на ее хрупкую, почти юношескую фигуру я проникся жалостью, и терзаемый смущением я в нерешительности остановился.
— Тебя как зовут, -с каким то отчуждением в голосе спросил я после длительного молчания.
— Лилит, — тихо, но очень внятно ответила она. Ее взгляд, казалось, был поверхностным, но я чувствовал его на себе. Он имел какую — то притягательную силу. Её взгляд был холодным, но вместе с тем, проникая в меня он вызвал неимоверный жар во всем моем теле.
— Лилит, — зачем-то я повторил ее имя, вслушиваясь в каждую букву.
— Лилит, — еще раз произнес я. Жар, которым я был охвачен ранее, стал резко меняться в противоположную сторону. Невероятный озноб охватил меня с головы до пят.
Пытаясь унять дрожь, я стал подыматься, но к своему ужасу вдруг понял, что тело мне не принадлежит. Холод, что пронизал меня до мозга костей ушел, но тело стало совершено безвольным. Я его просто не чувствовал. Меня объял страх. Мне казалось, что еще мгновение и оно превратится в тряпичную куклу. В образовавшейся пустоте и бессилии мысли, словно в безумном хороводе, представляли собой бесконечно повторяющиеся обрывки ни с чем не связанных фраз. Они проносились не оставляя никаких следов для каких-то определенных действий, и это еще более углубило мои страдания.
— Вам плохо? — услышал я вдруг голос, который исходил, казалось из глубин вселенной. Он эхом отдавался в лихорадочно теснящихся мыслях, и, видимо где-то оседая в кладовой моего сознания, начал выводить меня из оцепенения и страха, который я испытывал.
Я медленно приходил в себя. По прежнему ярко светило солнце, все также расстилалось море, и вдалеке, на горизонте маячил парусник. Птичий гомон, как и прежде раздавался на ветвях деревьев. И все та же группа пляжников продолжала играть в волейбол. И девушка, волею провидения мною спасенная, сидела подле меня, все в той же застывшей позе, обернув ко мне голову.
— Да… Нет… Просто видимо я устал, — произнес я ватными губами, чтобы хоть что-то ответить.
— Да нет же. Я вижу… вам нехорошо. Она взяла меня под локоть. И это прикосновение видимо было наполнено и благодарностью, и озабоченностью моим самочувствием, и желанием хоть чем то мне помочь. Я начал испытывать прилив сил, и чтобы не показаться неблагодарным, я нашел в себе мужества улыбнуться ей.
— Нет. Все хорошо. Просто я чертовски устал.
Ее взгляд излучал тепло. В нем светилась сейчас искренняя признательность за спасение.
— Ну что же. Мне теперь будет спокойнее. Давайте отсюда уйдем, — сказала она подымаясь.
И не говорите пожалуйста больше таких слов. Не поминайте черта лихом. Мы сегодня оба спасены, и мы сегодня родились заново.
Потрясение, мною испытанное почти растворилось. В знак согласия я молча кивнул головой. Да, у меня было такое же желание уйти отсюда. Но у меня не было почему-то желания оставлять её одну.
— Может быть нам следует отметить наше рождение где нибудь в кафе, — выпалил я, совершенно неуместную фразу, совершенно позабыв о том, что мы в пляжной одежде.
Мне не хотелось с ней расставаться.
Видимо она прочла мои мысли. Вначале улыбнувшись друг другу, мы начали смеяться. Мы смеялись, как одержимые. Мы смотрели друг на друга, и тыча пальцами друг в друга пытались произнести нечто вразумительное, но вместо слов из нас исходил хохот. Это было что-то нервное. Это скорее всего из нас выплескивалась ситуация, это была реакция на происшествие. И в этом смехе было сближение сердец.
— А знаете что? Я живу недалеко от пляжа. Давайте мы все-таки оденемся. Я для вас что-нибудь подыщу, — сказал я, начисто забыв о том, что там где я живу, со мною живет еще один человек, моя жена, и что это не только мой дом, но и моей жены. И какое право я имею распоряжаться личными вещами её для совершенно незнакомой женщины.
Но я не слышал себя. Я не мог внимать голосу рассудка. Он молчал.
Страсть, с которой мы отдались друг другу сокрушала небо. Это было безумием. Весь мир застыл в первородности моего греха. Мы сплетались в неистовости. Тела наши не ведали утолимости. Страстью объяты мы забыли о времени.
Только что я, насколько хватило моих сил, спасал человека, и этот человек, не испытывая никакой благодарности, порицает меня за это спасение. Я ошеломленно сидел в молчании. В своем сердце совершенно неожиданно я услышал какое-то звучание. Пронзительный звук, звук горечи и потери, звук высоких обертонов несчастия вдруг потряс меня до самых глубин моего сердца. Я устало поднялся, собираясь уйти, когда ее застывшая фигурка пошевелилась. Она медленно приподнялась и села. Меня что-то удерживало, какая-то неведомая сила заставила остановиться. Глядя на ее хрупкую, почти юношескую фигуру я проникся жалостью, и терзаемый смущением я в нерешительности остановился.
— Тебя как зовут, -с каким то отчуждением в голосе спросил я после длительного молчания.
— Лилит, — тихо, но очень внятно ответила она. Ее взгляд, казалось, был поверхностным, но я чувствовал его на себе. Он имел какую — то притягательную силу. Её взгляд был холодным, но вместе с тем, проникая в меня он вызвал неимоверный жар во всем моем теле.
— Лилит, — зачем-то я повторил ее имя, вслушиваясь в каждую букву.
— Лилит, — еще раз произнес я. Жар, которым я был охвачен ранее, стал резко меняться в противоположную сторону. Невероятный озноб охватил меня с головы до пят.
Пытаясь унять дрожь, я стал подыматься, но к своему ужасу вдруг понял, что тело мне не принадлежит. Холод, что пронизал меня до мозга костей ушел, но тело стало совершено безвольным. Я его просто не чувствовал. Меня объял страх. Мне казалось, что еще мгновение и оно превратится в тряпичную куклу. В образовавшейся пустоте и бессилии мысли, словно в безумном хороводе, представляли собой бесконечно повторяющиеся обрывки ни с чем не связанных фраз. Они проносились не оставляя никаких следов для каких-то определенных действий, и это еще более углубило мои страдания.
— Вам плохо? — услышал я вдруг голос, который исходил, казалось из глубин вселенной. Он эхом отдавался в лихорадочно теснящихся мыслях, и, видимо где-то оседая в кладовой моего сознания, начал выводить меня из оцепенения и страха, который я испытывал.
Я медленно приходил в себя. По прежнему ярко светило солнце, все также расстилалось море, и вдалеке, на горизонте маячил парусник. Птичий гомон, как и прежде раздавался на ветвях деревьев. И все та же группа пляжников продолжала играть в волейбол. И девушка, волею провидения мною спасенная, сидела подле меня, все в той же застывшей позе, обернув ко мне голову.
— Да… Нет… Просто видимо я устал, — произнес я ватными губами, чтобы хоть что-то ответить.
— Да нет же. Я вижу… вам нехорошо. Она взяла меня под локоть. И это прикосновение видимо было наполнено и благодарностью, и озабоченностью моим самочувствием, и желанием хоть чем то мне помочь. Я начал испытывать прилив сил, и чтобы не показаться неблагодарным, я нашел в себе мужества улыбнуться ей.
— Нет. Все хорошо. Просто я чертовски устал.
Ее взгляд излучал тепло. В нем светилась сейчас искренняя признательность за спасение.
— Ну что же. Мне теперь будет спокойнее. Давайте отсюда уйдем, — сказала она подымаясь.
И не говорите пожалуйста больше таких слов. Не поминайте черта лихом. Мы сегодня оба спасены, и мы сегодня родились заново.
Потрясение, мною испытанное почти растворилось. В знак согласия я молча кивнул головой. Да, у меня было такое же желание уйти отсюда. Но у меня не было почему-то желания оставлять её одну.
— Может быть нам следует отметить наше рождение где нибудь в кафе, — выпалил я, совершенно неуместную фразу, совершенно позабыв о том, что мы в пляжной одежде.
Мне не хотелось с ней расставаться.
Видимо она прочла мои мысли. Вначале улыбнувшись друг другу, мы начали смеяться. Мы смеялись, как одержимые. Мы смотрели друг на друга, и тыча пальцами друг в друга пытались произнести нечто вразумительное, но вместо слов из нас исходил хохот. Это было что-то нервное. Это скорее всего из нас выплескивалась ситуация, это была реакция на происшествие. И в этом смехе было сближение сердец.
— А знаете что? Я живу недалеко от пляжа. Давайте мы все-таки оденемся. Я для вас что-нибудь подыщу, — сказал я, начисто забыв о том, что там где я живу, со мною живет еще один человек, моя жена, и что это не только мой дом, но и моей жены. И какое право я имею распоряжаться личными вещами её для совершенно незнакомой женщины.
Но я не слышал себя. Я не мог внимать голосу рассудка. Он молчал.
Страсть, с которой мы отдались друг другу сокрушала небо. Это было безумием. Весь мир застыл в первородности моего греха. Мы сплетались в неистовости. Тела наши не ведали утолимости. Страстью объяты мы забыли о времени.
Страница 2 из 3
