Этот октябрь выдался на редкость мерзопакостным. Поблёкшие проспекты тонули в холодных осадках; вязким болотом мокрая листва под ногами создавала ощущение топи. Хмурились серые лица молчаливых прохожих, каждый из которых впал в свою собственную осеннюю депрессию. Не стал исключением и молодой человек, что сидел всю дорогу, прильнув к исцарапанному окошку вечернего трамвая: измождённый всепоглощающей распутицей, его разум кричал, мечась в четырёх стенах своей ментальной клети, однако лицо человека продолжало сохранять унылую невозмутимость.
Добавить в моё избранное
111 мин, 38 сек 2522
В раскачивающихся вагонах стоял шум голосов, сквозь открытые форточки внутрь поступал спасительный, и в тоже время — безжалостный арктический воздух. В своих мыслях блондин преодолел около тысячи миль, оставив лишь мокрые следы за собой, однако в действительности не прошёл и половины состава. В мгновенье, когда электричка застыла на особенно отмеченной Валентином станции «Пушкино», Лозинский мысленно досчитал до пяти. Впрочем, ему хватило бы и четырёх секунд, чтобы с невозмутимым видом занять освободившееся место, испытав при этом настоящую эйфорию. Соревновательный момент не играл в этом роли — ещё не оправившемуся от травм человеку было сложно описать то невероятное чувство, когда изнывающая нога наконец могла разгрузиться и выпрямиться сколь угодно далеко. Компания милых старичков единодушно поглядела на своего нового попутчика подслеповатыми глазами, после чего люди вернулись к разговору о… «Наверное, о пенсиях, внуках, да дачах»… — предположил Лозинский, отгородившись от реальности наушниками.
Аудиокниги успокаивали Валентина. Он и сам стал замечать за собой, как в последнее время всё чаще выключает музыку и ставит на проигрывание главы разных книг, будь то «Заводной апельсин» Энтони Берджесса, или одну из«Книг крови» Клайва Баркера. Монотонный голос рисовал в его воображении картины тысяч судеб, атмосферные пейзажи вымышленных миров, ведал о множестве переплетённых событий, которые, в конце концов, неминуемо связывались воедино, приводя нас в неописуемый восторг. Этот дождливый вечер не стал исключением и всеми силами стараясь отвлечься от осознания собственного помешательства, Валентин закрыл глаза.«Сон в полярную ночь» стал для Лозинского уже чем-то родным, ведь его — человека из плоти и крови, и Германа — лишь литературного персонажа — многое объединяло: они одиноки, замкнуты в себе и всё чаще замечают за собой подозрительное поведение, не свойственное«обычным» людям. Им обоим мерещились образы, и если танцы неприкаянных душ вокруг Ольхова можно было объяснить побочным эффектом психотропных препаратов, то самому Валентину ещё только предстояло прибегнуть к их употреблению. Но даже после визита к Николаю Ивановичу он остался при своём мнении — девушка в красном шарфе реальна. И, да, — он не сумасшедший.
Лозинский мрачно сдвинул светлые брови, наверное, и сам этого не заметив. «Самоубеждение — сильная штука», и оно действительно помогало Валентину перебороть свой страх, то и дело всплывающий в его памяти голубой вспышкой света и летящими в глаза осколками ветрового стекла. Вскоре, сердце человека окончательно покинул трепет, оставив послевкусие звенящей пустоты. Блондин раскрыл глаза, окинул взглядом десятки пассажиров впереди и понял, что сам неизмеримо одинок.
Впереди, его ждал целый час дороги, сонный универмаг, в котором к вечеру не останется и корки свежего хлеба, и пустая квартира, уже давно переставшая считаться им собственным домом. Слишком много ссор, трагедий и боли она повидала за последние годы, чтобы продолжать оставаться для него надёжным оплотом. Уют и любовь тех стен безвозвратно унесли ветра непреклонности и рока, переломившего новую жизнь Валентина как сухую ветку. Они забыли улыбки на лицах хозяев, обыкновенный быт влюблённых людей и такой сладкий для родительского уха звонкий детский смех… Лозинский хмуро покрутил в руке телефон. Поставил на паузу запись и прикоснулся к дисплею, внутренне застыв перед трудным выбором. Ему хотелось скрыться от одиночества, убраться из темницы своей пятиэтажной «коробки» и хотя бы пару часов побыть кому-то нужным. Кому-то, кто называл его отцом, а он называл его своим сыном.
Понимая, что возможно, совершает сейчас грандиозную ошибку, Валентин открыл список контактов и пролистал его до Анны Трубецкой — своей бывшей супруги. Люди вокруг дремали и бодрствовали, общались и занимались своими делами, снимали сумки с полок и толпились у тамбура. Мужчина нажал клавишу вызова аккурат в тот момент, когда двери состава распахнулись на станции «Софрино».
«Ну вот и всё. Сейчас я извинюсь перед ней за свою несдержанность и узнаю, не поздно ли будет мне зайти за Данилой»… Дверь тамбура открылась, и из темноты показалось несколько угрюмых людей, на которых никто не обратил внимания, в том числе и Лозинский. Всецело поглощённый видом посыпавшего дождя за окном, он прислушивался к гудкам на том конце, пока воздух вокруг не наполнился ароматом весенних цветов. Приятный, ни с чем несравнимый запах заставил сосредоточенного человека немного расслабиться… до того самого мгновения, как ощутил над своим ухом мягкое дыхание:
«Идём».
Это не могло продолжаться вечно… хотя, что Валентин вообще знал о вечности? Интригующие жесты брюнетки, вкупе с мягкими линиями её лица сводили блондина с ума, пресекая любую его попытку собраться с мыслями и узнать главное — кто же она на самом деле? Темноволосая бестия, — та, что стояла напротив, застыв всего в полуметре от растерянного мужчины, — своим появлением застала его врасплох и теперь могла вить из безвольного человека верёвки.
Аудиокниги успокаивали Валентина. Он и сам стал замечать за собой, как в последнее время всё чаще выключает музыку и ставит на проигрывание главы разных книг, будь то «Заводной апельсин» Энтони Берджесса, или одну из«Книг крови» Клайва Баркера. Монотонный голос рисовал в его воображении картины тысяч судеб, атмосферные пейзажи вымышленных миров, ведал о множестве переплетённых событий, которые, в конце концов, неминуемо связывались воедино, приводя нас в неописуемый восторг. Этот дождливый вечер не стал исключением и всеми силами стараясь отвлечься от осознания собственного помешательства, Валентин закрыл глаза.«Сон в полярную ночь» стал для Лозинского уже чем-то родным, ведь его — человека из плоти и крови, и Германа — лишь литературного персонажа — многое объединяло: они одиноки, замкнуты в себе и всё чаще замечают за собой подозрительное поведение, не свойственное«обычным» людям. Им обоим мерещились образы, и если танцы неприкаянных душ вокруг Ольхова можно было объяснить побочным эффектом психотропных препаратов, то самому Валентину ещё только предстояло прибегнуть к их употреблению. Но даже после визита к Николаю Ивановичу он остался при своём мнении — девушка в красном шарфе реальна. И, да, — он не сумасшедший.
Лозинский мрачно сдвинул светлые брови, наверное, и сам этого не заметив. «Самоубеждение — сильная штука», и оно действительно помогало Валентину перебороть свой страх, то и дело всплывающий в его памяти голубой вспышкой света и летящими в глаза осколками ветрового стекла. Вскоре, сердце человека окончательно покинул трепет, оставив послевкусие звенящей пустоты. Блондин раскрыл глаза, окинул взглядом десятки пассажиров впереди и понял, что сам неизмеримо одинок.
Впереди, его ждал целый час дороги, сонный универмаг, в котором к вечеру не останется и корки свежего хлеба, и пустая квартира, уже давно переставшая считаться им собственным домом. Слишком много ссор, трагедий и боли она повидала за последние годы, чтобы продолжать оставаться для него надёжным оплотом. Уют и любовь тех стен безвозвратно унесли ветра непреклонности и рока, переломившего новую жизнь Валентина как сухую ветку. Они забыли улыбки на лицах хозяев, обыкновенный быт влюблённых людей и такой сладкий для родительского уха звонкий детский смех… Лозинский хмуро покрутил в руке телефон. Поставил на паузу запись и прикоснулся к дисплею, внутренне застыв перед трудным выбором. Ему хотелось скрыться от одиночества, убраться из темницы своей пятиэтажной «коробки» и хотя бы пару часов побыть кому-то нужным. Кому-то, кто называл его отцом, а он называл его своим сыном.
Понимая, что возможно, совершает сейчас грандиозную ошибку, Валентин открыл список контактов и пролистал его до Анны Трубецкой — своей бывшей супруги. Люди вокруг дремали и бодрствовали, общались и занимались своими делами, снимали сумки с полок и толпились у тамбура. Мужчина нажал клавишу вызова аккурат в тот момент, когда двери состава распахнулись на станции «Софрино».
«Ну вот и всё. Сейчас я извинюсь перед ней за свою несдержанность и узнаю, не поздно ли будет мне зайти за Данилой»… Дверь тамбура открылась, и из темноты показалось несколько угрюмых людей, на которых никто не обратил внимания, в том числе и Лозинский. Всецело поглощённый видом посыпавшего дождя за окном, он прислушивался к гудкам на том конце, пока воздух вокруг не наполнился ароматом весенних цветов. Приятный, ни с чем несравнимый запах заставил сосредоточенного человека немного расслабиться… до того самого мгновения, как ощутил над своим ухом мягкое дыхание:
«Идём».
Это не могло продолжаться вечно… хотя, что Валентин вообще знал о вечности? Интригующие жесты брюнетки, вкупе с мягкими линиями её лица сводили блондина с ума, пресекая любую его попытку собраться с мыслями и узнать главное — кто же она на самом деле? Темноволосая бестия, — та, что стояла напротив, застыв всего в полуметре от растерянного мужчины, — своим появлением застала его врасплох и теперь могла вить из безвольного человека верёвки.
Страница 21 из 33
