Перекресток

— Где твой дом?

— Там! — снова она указала вперед, звонким, уверенным голосом, лишенным последних ноток страха.

Они пошли дальше. Ветер стих, но воздух становился холоднее. Город сжимали в клещи ночные заморозки. Лужи подернулись плёнками льда, которые девочка с хрустом разбивала.

— Далеко до дома? — спросил Муравьев, когда они дошли до следующего перекрестка, где на углу сидела замотанная в шаль старуха и подсчитывала собранную милостыню, вытряхивая ее из тарелки.

— Нет! Там мама.

— Мама точно там?

Уверенный кивок. Девочка зашмыгала носом, и снова они пошли на красный свет, две фигуры, поливаемые светом уличных фонарей и огнями рекламных плакатов. Когда они проходили мимо нищей, из недр шали раздалось приглушенное клокотание. Пальцы замелькали над тарелкой быстрее, и слишком часто, словно… Муравьев выкинул эту странную мысль из головы.

Они шли. Муравьев пытался завести разговор, просил девочку рассказать о маме, о папе, об их доме и занятиях, о том, что нравится малышке, которой можно было дать лет пять, но так толком ничего от нее и не добился. Они прошли мимо торговых кварталов, мимо зданий муниципалитета, офисов и жилых домов. Они пару раз свернули. Муравьев плохо знал эту часть города, но, сколько ни искал таблички с названиями улиц на домах, видел только номера или старые, истертые прямоугольники, с которых время слизнуло последнюю краску. Прохожих навстречу не попадалось, но почти на каждом углу кто-то был: припозднившийся пьяница с лицом, смятым в красное бесформенное месиво или спящий прямо на асфальте бездомный, старуха или старик, замотанные в старые одежды, колченогие, какие-то словно бы надкусанные фигуры, мимо которых они шли дальше. Мимо тянулись однотипные жилые дома, и в окнах подслеповато горел свет, а они все шли дальше. Иногда по дороге проезжали машины, но стекла их окон поглощали свет чернотой тонировки, и эти автомобили исчезали в ночи, словно мистические экипажи, управляемые сами по себе.

Девочка уверенно шла вперед. Муравьев взглянул на часы. Половина первого ночи. Они подходили к очередному перекрестку, пустому. Муравьев понял, что прошло слишком много времени, а ему еще нужно успеть домой, и тогда он отважился, наконец-то принял решение, отчего сладко защемило в груди, и волна возбуждения захлестнула его с головы до пят, вызвав легкое головокружение, сухость во рту и слабость в ногах. Девочка шла чуть впереди, такая маленькая, хрупкая, настоящий цветок жизни, нежный и прекрасный, словно пробивающийся посреди выжженной пустыни, и этот цветок нашел он, он, только он достоин его сорвать, и он потянулся рукой к ее голове, с колотящимся сердцем, мгновенно осипший, сказал:

— Малыш… еще долго идти?

Девочка дошла до перекрестка.

— Пришли!

Она победно вскинула руки вверх. Муравьев смотрел на пустой перекресток. Ветер ударил по лицу — словно отвесил пощечину. Муравьев ничего не понимал. Заглянул в голубые глаза, спросил:

— Здесь твой дом?

— Здесь мама! Вон, там! — и девочка побежала по диагонали на дальний угол, где на краю кто-то стоял. Муравьев, глупо моргая и бормоча что-то, побрел следом. Его охватывало разочарование. Сладкая волна откатилась назад, оставляя после себя гулкую пустоту. Девочка добежала до угла, обняла кого-то, и Муравьев с удивлением обнаружил, что этот человек ростом такой же, как и маленькая бродяжка, и одет так же. Две фигурки обнимались, словно сестры-близняшки после долгой разлуки. Обескураженный, Муравьев медленно подходил к месту встречи.

— Мама! — смеясь, кричала девочка, а Муравьев стоял как истукан, и все пытался вглядеться в лицо этой второй фигурки, не зная, что предпринять и как начать разговор. Он неуверенно подошел поближе. Может быть, это ее сестра? Или подружка-бродяжка, такая же, как и она сама? Но тогда получается, что он вознагражден вдвойне и… мысль оказалась настолько сладкой, щекочущей и в то же время наполнила его таким восторгом, что дыхание перехватило в спазме.

Наконец девочка отступила. Вторая фигурка повернулась лицом к Муравьеву и, под холодным светом уличного фонаря, он смог разглядеть все подробности. А когда увидел, отшатнулся. Да, это тоже была девочка. Но с лицом старухи — сморщенным, скомканным, словно лист серой изжеванной бумаги, из которого вытекли все краски. Тусклые злобные глазки вонзились иголками в Муравьева, рот раскрылся в оскале, обнажая желтоватые, сточенные, будто натыканные в беспорядке зубы.

— Ты! — взвизгнула маленькая старуха. Когтистая рука нацелилась ему в грудь.

— Я сожру твое сердце!

Муравьев почувствовал, что ноги подкашиваются, а горизонт заваливается куда-то вбок.

— Я сожру твою печень! — карлица зашипела, раззявив рот, и между зубов кнутом заскользил длинный тонкий язык. Девочка стояла за ее спиной, смеялась и хлопала в ладоши. Муравьев попятился назад.

— Твои глаза! Сожру!