Жил однажды как-то был один старик. Он выращивал плющ в своём стеклянном саду, а потом продавал его на рынке. Этот плющ он каждый день поливал страшными ядами, и всякий, кто покупал его, начинал чахнуть, хиреть и через несколько дней умирал. И плющ каждый раз неизменно возвращался назад к старику.
Добавить в моё избранное
11 мин, 2 сек 16538
Редко, редко кто обнаруживал себя способным несмотря на это жгучее, почти неодолимое ощущение, пройти поскорее опасное место. Невольно оглянувшись в недоумении и не находя, кто бы это мог на него так смотреть, он будто нечаянно устремлял взор свой в заросли бузины и вот тут встречался с пронзительным взглядом Плюща, который неотрывно смотрел на него всё это время, не мигая и не произнося ни слова.
После этого путник уже не мог отвести от него глаз, и был, по существу, обречён. Сознавая, что начинается уже с ним нечто страшное и будучи не в силах сопротивляться, он медленно, шаг за шагом приближался, согласно молчаливому приказанию, пока наконец не попадал непосредственно в сферу его полнаго влияния.
Тут сознание его внезапно прояснялось, всего лишь на какое-то мгновение, на безконечно краткий какой-то миг, когда с необычайною ясностию он понимал, что до последняго этого самого момента громадным, неимоверным усилием воли, мог он, мог избегнуть злой участи; но теперь шансы его были ничтожны.
Сначала Плющ делился добытой таким образом энергией со стариком (на что этот последний очень разсчитывал, особенно применительно к будущему), но потом постепенно перестал, почувствовав свою силу и поняв, кому должно расти, а кому — умаляться. Вообще наступил такой переломный момент в жизни Плюща, когда для него стало ясно, что теперь не он нуждается в старике, а наоборот, может быть, он сам старику нужнее. С этого времени он уже не столько ненавидел его, сколько презирал, и гораздо более презирал; и даже стал он считать ниже своего достоинства опускаться настолько, чтобы так на него распыляться своею ненавистью.
Старик же злился, видя, что Плющ не желает дать ему хоть сколько из того, что получает, а оказывать давление не хотел, ради того чтобы не портить отношений. Вернее будет сказать, что он упустил тот момент, когда надо было это давление оказать; а теперь Плющ смотрел на него уже свысока. Сперва старик не придавал этому большого значения, но чем дальше, тем больше терял он контроль.
И постепенно стал он уже бояться, хотя по прежнему делал вид, будто ещё что-то может. Порой он вёл себя с Плющём очень грубо и даже развязно, чего раньше никогда не случалось; рисовался перед ним и пытался его запугать, всячески угрожая. Но всё это выходило у него натянуто и неестественно. Плющ очень тонко всё чувствовал и презирал старика тем больше, чем больше тот перед ним заискивал. А старик и вправду стал заискивать, хотя долго не хотел в этом самому себе признаться. А когда на конец признался, то стал страшно мучиться и страдать, и самого себя презирать и ненавидеть, но всё же ещё пытался перед Плющём выставить всё в противоположном свете, и одно время ему даже казалось, что у него это как будто получается.
Плющ же старика видел насквозь и смеялся ему в лицо, видя, как тот из кожи вон лезет; хотя ничего и не говорил.
Этот внутренний конфликт раздирал старика изнутри; и к нему ещё примешивался всё возрастающий страх перед Плющём, и когда у него стали открываться глаза на истинное положение вещей и отношение к нему Плюща и что тот давно уже всё видит — нервная система у старика расшаталась до предела. Прошло ещё некоторое время, прежде чем он как бы со стороны смог увидеть то дурацкое положение, в котором оказался: как бывает, когда издалека видно очень хорошо, а вблизи ничего невозможно разобрать.
И вот, когда наконец старику открылось, как глупо он всё это время себя вёл, и что он был в сущности в определённом отношении слеп — он пришёл в ярость и неистовство, и перевернул мебель вверх дном, и разодрал на себе одежду, и разбил единственное зеркало, которое у него было — потому что не мог даже смотреть на своё отражение, ибо возненавидел себя в последней степени, а ещё больше стал презирать. Его всего будто ломало изнутри, и было это выше его сил. И наконец положил он покончить с Плющём.
— Я тебя породил, я же тебя и убью! — сказал он.
И решил сделать это утром.
А пока что вечером, он, как обычно, отправился проводить досуг в общество своего единственнаго, так сказать, друга. В этот раз он особенно много льстил ему, — и тут же разражался проклятиями и нецензурной бранью. Был он с ним то необыкновенно ласков, а то, напротив, развязен и груб. Он знал, что Плющ наперёд его видит и чувствует насквозь всё то, что с ним происходит внутри, и даже больше, — но ничего не мог с собой поделать.
Разставшись на конец с Плющём с наступлением темноты, он отправился к себе в комнату; была душная июльская ночь, и окна были открыты. В голове у старика проносились сцены недавняго прошлаго, и его так и перекручивало. Он готов был из кожи вылезти и разодрать себя на кусочки, и топтать ногами, топтать в ярости до изнеможения, покуда хватит сил. Бедный старик задыхался от собственной злобы и презрения к самому себе, и плакал в безсилии что либо сделать, и катался по полу и кусал себя до крови, и надрывно рыдал и бился головой о подокойник.
После этого путник уже не мог отвести от него глаз, и был, по существу, обречён. Сознавая, что начинается уже с ним нечто страшное и будучи не в силах сопротивляться, он медленно, шаг за шагом приближался, согласно молчаливому приказанию, пока наконец не попадал непосредственно в сферу его полнаго влияния.
Тут сознание его внезапно прояснялось, всего лишь на какое-то мгновение, на безконечно краткий какой-то миг, когда с необычайною ясностию он понимал, что до последняго этого самого момента громадным, неимоверным усилием воли, мог он, мог избегнуть злой участи; но теперь шансы его были ничтожны.
Сначала Плющ делился добытой таким образом энергией со стариком (на что этот последний очень разсчитывал, особенно применительно к будущему), но потом постепенно перестал, почувствовав свою силу и поняв, кому должно расти, а кому — умаляться. Вообще наступил такой переломный момент в жизни Плюща, когда для него стало ясно, что теперь не он нуждается в старике, а наоборот, может быть, он сам старику нужнее. С этого времени он уже не столько ненавидел его, сколько презирал, и гораздо более презирал; и даже стал он считать ниже своего достоинства опускаться настолько, чтобы так на него распыляться своею ненавистью.
Старик же злился, видя, что Плющ не желает дать ему хоть сколько из того, что получает, а оказывать давление не хотел, ради того чтобы не портить отношений. Вернее будет сказать, что он упустил тот момент, когда надо было это давление оказать; а теперь Плющ смотрел на него уже свысока. Сперва старик не придавал этому большого значения, но чем дальше, тем больше терял он контроль.
И постепенно стал он уже бояться, хотя по прежнему делал вид, будто ещё что-то может. Порой он вёл себя с Плющём очень грубо и даже развязно, чего раньше никогда не случалось; рисовался перед ним и пытался его запугать, всячески угрожая. Но всё это выходило у него натянуто и неестественно. Плющ очень тонко всё чувствовал и презирал старика тем больше, чем больше тот перед ним заискивал. А старик и вправду стал заискивать, хотя долго не хотел в этом самому себе признаться. А когда на конец признался, то стал страшно мучиться и страдать, и самого себя презирать и ненавидеть, но всё же ещё пытался перед Плющём выставить всё в противоположном свете, и одно время ему даже казалось, что у него это как будто получается.
Плющ же старика видел насквозь и смеялся ему в лицо, видя, как тот из кожи вон лезет; хотя ничего и не говорил.
Этот внутренний конфликт раздирал старика изнутри; и к нему ещё примешивался всё возрастающий страх перед Плющём, и когда у него стали открываться глаза на истинное положение вещей и отношение к нему Плюща и что тот давно уже всё видит — нервная система у старика расшаталась до предела. Прошло ещё некоторое время, прежде чем он как бы со стороны смог увидеть то дурацкое положение, в котором оказался: как бывает, когда издалека видно очень хорошо, а вблизи ничего невозможно разобрать.
И вот, когда наконец старику открылось, как глупо он всё это время себя вёл, и что он был в сущности в определённом отношении слеп — он пришёл в ярость и неистовство, и перевернул мебель вверх дном, и разодрал на себе одежду, и разбил единственное зеркало, которое у него было — потому что не мог даже смотреть на своё отражение, ибо возненавидел себя в последней степени, а ещё больше стал презирать. Его всего будто ломало изнутри, и было это выше его сил. И наконец положил он покончить с Плющём.
— Я тебя породил, я же тебя и убью! — сказал он.
И решил сделать это утром.
А пока что вечером, он, как обычно, отправился проводить досуг в общество своего единственнаго, так сказать, друга. В этот раз он особенно много льстил ему, — и тут же разражался проклятиями и нецензурной бранью. Был он с ним то необыкновенно ласков, а то, напротив, развязен и груб. Он знал, что Плющ наперёд его видит и чувствует насквозь всё то, что с ним происходит внутри, и даже больше, — но ничего не мог с собой поделать.
Разставшись на конец с Плющём с наступлением темноты, он отправился к себе в комнату; была душная июльская ночь, и окна были открыты. В голове у старика проносились сцены недавняго прошлаго, и его так и перекручивало. Он готов был из кожи вылезти и разодрать себя на кусочки, и топтать ногами, топтать в ярости до изнеможения, покуда хватит сил. Бедный старик задыхался от собственной злобы и презрения к самому себе, и плакал в безсилии что либо сделать, и катался по полу и кусал себя до крови, и надрывно рыдал и бился головой о подокойник.
Страница 2 из 3
