Хохотушка

Юля воодушевленно рассказывала о работе в стриптиз-клубе. О том, как она примой стала, о строгой дисциплине среди танцовщиц, о конфликтах, об интригах, в общем, обо всем, что, так или иначе, встречается в любом коллективе. О том, как с дизайнерской работы ушла. Все рассказывала и рассказывала. Светлый слушал Юлю и незаметно проговаривал: «Ей бы жить да жить!». Да! Жизни в ней было — на десятерых, пожалуй, если не на сотню.

— А мужу сказала о том, куда устроилась? — аккуратно спросил Светлый, понимая всю деликатность вопроса.

— Мужу? — замялась Юля.

— Где работаю — сказала, а вот кем. Я, как бы сказать…, приврала чуток, — легкий румянец стеснения проступил на милом Юлином личике, — сказала, что художником-костюмером пошла. Да только он, — Юля вновь погрустнела, — ему, до лампочки, в общем, было. Я не знаю, как это сказать? Ну, в общем, он с момента аварии не жил. Просто проводил время в ожидании смерти. Ему ничего, ничего от этой жизни уже не нужно было! Блин! — слезинки блеснули в уголочках Юлиных глаз.

— Он после аварии сам себя осудил, сам себя приговорил, сам себя казнил и закопал. А воскресать — ни в какую! Ты понимаешь, ничего, ну, вообще ничего не хотел делать! Ну, чтобы, ну, на ноги встать, что ли, как-то восстановиться. Я ему и физиолога приглашала, и психолога, и реабилитолога. Да, блин, каких только ологов не было! У меня, благо, деньжата появились. На все хватало. Еще и откладывала, думала, через годик-два квартирку какую купим, с колен поднимемся. А он… Он, ну, ничего не хотел делать! Спецы ему программы всякие расписывали, объясняли, убеждали. А он лежит. То в потолок смотрит пустыми глазами, то плачет, то дуется, как мышь на крупу. И ничего не делает! Я его и просила, и умоляла! Даже ругалась. А толку то? Был Женька — да сплыл весь. А то, что осталось, ну, не муж это мой был, не Женька. А я ведь так старалась, так старалась! Четыре дня с вечера до утра — танцы, домой приходила еле живая, днем заказы делала для старых клиентов, благо, за время работы моих почитателей поднабралось немало. Я так старалась, так старалась! Лишь бы ему лучше было! Мне то, одной, много ли надо? Он-то единственный родненький человек, оставшийся у меня. Никого больше не осталось, — Юля вновь разрыдалась, — никого, никого, — повторяла она сквозь слезы.

Светлый встал и тихонько положил руку на плечо своей посетительнице.

— Я, конечно, его никак не оправдываю, — начал он осторожно, — но ты постарайся и его понять. Такая трагедия… — Понять?! — вспылила Юля.

— Понять?! А меня понять! МЕНЯ! Да он для меня всем был, понимаешь, всем! А знаешь, как тяжело смотреть, когда твое «все» само же себя убивает?!

— Тише, тише, — Светлый стал успокаивать Юлю, легонько поглаживая по плечу.

— Вот, — немного успокоившись, продолжила Юля, — я даже девчушку одну пригласила из реабилитационного центра. Не помню, как он назывался. «Жить» что ли? Девушка в инвалидной коляске к нему приехала. Милая такая. Аней звать. Проговорила с ним, чуть ли не полдня. Рассказала о своем неумном поступке, о ценности жизни и прочем. Думаешь, как-то помогло? А один раз он мне такое учудил. Я под утро вернулась домой, ни ног, ни спины, устала, как конь после пахоты. Смотрю, а Женька мой не спит. Подошла, спрашиваю:«Ты чего не спишь?». А он мне: «Юль, брось меня, оставь». Как это так: оставь? Говорит: «У тебя же явно кто-то есть. Вот и уходи с ним, а меня оставь. Просто уходи. Денег возьми — и все, обо мне забудь». Етить-колотить, как же я взорвалась! Вроде и уставшая вдрызг была, а тут, как нахлынуло! Ну, я ему и рассказала, почем в Одессе рубероид! Без цензуры и этики! И о том, кто у меня есть, и о прочем. В общем, сорвалась, как псина с цепи. Наорала на него так, что аж сама охрипла. Истеричка я, да?

— Вспыльчивая, — поправил Юлю Светлый.

— Ай, все равно! — махнула рукой Юля, — думаешь, помогло?! Как смотрел в потолок, так… Я потом, как проспалась, помозговала, перетрухнула чуток и сиделку наняла. С такими настроениями он, того гляди, с собой что-то сделает. Наняла, — Юля в очередной раз потухла, — наняла. Отлучилась я как-то к заказчику, на часок всего-то. Прихожу, а Женька лежит как-то непонятно, не так, как обычно. И пена кровавая изо рта. Я бегом в скорую звонить. Приехали. Пожали плечами, какую-то бумажку выписали и труповозку ждать наказали. Внутривенная инъекция неустановленного вещества, приведшая к острой сердечной недостаточности и смерти. Сиделка, не сиделка… Вот так.

Немного погодя, Юля продолжила рассказ. Но это уже была другая Юля, совсем не та, в которой кипит жизнь, бурлящими потоками изливаясь наружу. Это была молодая, красивая, но изрядно измученная бытием блондинка лет тридцати пяти. Измученная бытием и разбитая горем. В каждом жесте, в каждом слове молодой и красивой, но вдребезги разбитой женщины сквозили одиночество, потерянность и безысходность.

— Женьку увезли, а я сижу посреди комнаты на стульчике и понять не могу.