Прежде любой город строили так, что в сердце его оказывались не мэрия, не полицейский участок и не какой-нибудь памятник, а карусели и детская площадка. И это правильно. Потому что, если в голове может находиться что угодно — всякие мысли, слякоть, дождь или снег — в сердце обязательно должны царить смех и радость.
Добавить в моё избранное
63 мин, 19 сек 10481
— Солнышко всех любит. Не бывает так, чтобы оно кого-то не любило, уж ты мне поверь. Мы все — его дети, а оно для нас, как мама.
— Мама, — эхом откликнулась девочка, и по лицу ее словно пробежала судорога.
— Ну, хорошо, а зачем эти гирлянды? Почему нельзя включить нормальную лампу?
Яна потупила взгляд.
— Дедушка говорит, мне нельзя сразу много света. Лучше такой — слабенький.
Она стояла перед незваным гостем, как первоклашка перед учителем, смущенно комкая в потном кулачке поясок белого платья.
— Дедушка, дедушка, — передразнил Хайниц.
— Сидишь тут, в темноте, как подвальная крыса, а все — дедушка да дедушка. Зверь он, твой дедушка. Ну, разве можно целый день человека во мраке держать? Ладно, что с тобой делать… Пойдем, хотя бы ночью погуляем. В парк, на карусели. Ты часто на улицу выходишь?
— Дедушка, — начала Яна и запнулась.
— Нет?
Она качнула головой.
— Ну и ну! — удивился Хайниц.
— Да ты хоть раз была снаружи?
— Я не помню, — прошептала Яна.
— А там не опасно?
— Чего ж там опасного?
— Дедушка говорит, что нельзя выходить, что там раки ползают и сразу на меня нападут.
— Вареные?
— Не знаю… — Дурочка, — рассмеялся Хайниц.
— Твой дед, наверное, имел в виду кожную болезнь — рак, а вовсе не раков. Все перепутала, глупая девчонка. Но не бойся, от ночного света с тобой ничего не будет. Ночью солнца нет, только фонари горят и луна в небе. Она мягкая и холодная, как студень, и не может обжечь. От луны точно никакого вреда. Веришь? Что ты жмешься, как будто боишься?
Разговаривая с ней, он ходил в темноте и осматривал комнату. Обычная девчачья спаленка — если бы не закрытые наглухо ставни, ничего бы в ней не было примечательного. Одежный шкафчик, тумбочка, письменный стол и стул. Плюшевый заяц на подушке. В пластмассовом пенале — цветные карандаши, ластик, рядом — листок бумаги с непонятным наброском, раскрытая книжка на столе… Шрифт крупный — сама читает? Должно быть, сама. Гирлянда лежит на странице, освещая узкую полоску текста.
— Верю, — сказала Яна, — и не боюсь. Ты старше меня и говоришь, как взрослый.
— Ну, вот и договорились, — обрадовался Хайниц.
Время — удивительная штука. То вязнет, как жвачка, то скрипит, будто песок на зубах, а то несется вприпрыжку, как щенок, играющий с мячиком. То сосет в животе, как голод, то бурлит в крови. Чтобы скоротать ожидание, Яна пела. Тихонько, без слов, точнее, с какими-то пустыми, неважными словами. Все, что высвечивала в книжке гирлянда, и все, что приходило на ум — становилось мелодией, текло с губ, как чай или молоко, когда поторопишься и отхлебнешь больше, чем сможешь проглотить.
Она не боялась, что кто-то услышит. Звук почти не выходил на поверхность, а большей частью проливался вовнутрь, наполняя тело радостной дрожью. Тише мышиного писка и воркования горлинки — пела Яна.
«Что там, снаружи? — думала она.»
Большой мир по ту сторону двери, каков он? Будут ли в нем деревья, как на картинке, прямые и зеленые, и голубое небо, и дома с красными крышами? Пестрые заборчики и цветы на окнах? А вдруг она встретит на улице кошку или собаку? Или другую девочку?
Яна как будто что-то припоминала, смутное, как сон, яркое и праздничное, но не могла сосредоточиться. Поэтому и вспомнить не получалось. Она только морщила от усердия лоб, стискивала до хруста бледные и слабые, точно стебельки какого-нибудь растения, пальцы или вязала узлы из пояска.
Но все оказалось иначе. Голые тополя, рогатками торчащие в небо, грубые стены, лужи под ногами. Ее тапочки сразу промокли и противно хлюпали. Легкая курточка, которую она накинула поверх белого платья, плохо защищала от холода. Яна тряслась — не то в ознобе, не то от волнения. Странный мальчик с не менее странным именем Хайниц крепко держал ее за руку. Кое-где светились зашторенные окна. Розовые, лимонные и оранжевые горели ровно. За бледно-голубыми пробегали быстрые тени. На фоне темного неба качались фонари, и вместе с ними качался свет. А большой желтый круг в облаках сиял так ярко, что становилось больно глазам. Он плыл, как ломтик масла в манной каше. Плыл и таял.
— Хайниц! — испуганно восклицала девочка.
— Это солнце? Мне нельзя на солнце!
Ее спутник мотал головой и хохотал.
— Глупая! Это луна!
Но Яна не обижалась. От пальцев мальчика исходило уютное тепло и окутывало ее ладошку. Размеренно шагающая фигура чуть впереди вытягивалась в неверном блеске огней и казалась выше ростом. Девочку словно вел за руку старший брат, а то и дед. А может, это был прадед — безумный фонарщик, таинственный персонаж семейных преданий.
Влажный ночной воздух гладил Яну по лицу. То легонько касался лба, то прижимал к губам прядку волос, то шлепал по щеке мокрым полотенцем.
— Мама, — эхом откликнулась девочка, и по лицу ее словно пробежала судорога.
— Ну, хорошо, а зачем эти гирлянды? Почему нельзя включить нормальную лампу?
Яна потупила взгляд.
— Дедушка говорит, мне нельзя сразу много света. Лучше такой — слабенький.
Она стояла перед незваным гостем, как первоклашка перед учителем, смущенно комкая в потном кулачке поясок белого платья.
— Дедушка, дедушка, — передразнил Хайниц.
— Сидишь тут, в темноте, как подвальная крыса, а все — дедушка да дедушка. Зверь он, твой дедушка. Ну, разве можно целый день человека во мраке держать? Ладно, что с тобой делать… Пойдем, хотя бы ночью погуляем. В парк, на карусели. Ты часто на улицу выходишь?
— Дедушка, — начала Яна и запнулась.
— Нет?
Она качнула головой.
— Ну и ну! — удивился Хайниц.
— Да ты хоть раз была снаружи?
— Я не помню, — прошептала Яна.
— А там не опасно?
— Чего ж там опасного?
— Дедушка говорит, что нельзя выходить, что там раки ползают и сразу на меня нападут.
— Вареные?
— Не знаю… — Дурочка, — рассмеялся Хайниц.
— Твой дед, наверное, имел в виду кожную болезнь — рак, а вовсе не раков. Все перепутала, глупая девчонка. Но не бойся, от ночного света с тобой ничего не будет. Ночью солнца нет, только фонари горят и луна в небе. Она мягкая и холодная, как студень, и не может обжечь. От луны точно никакого вреда. Веришь? Что ты жмешься, как будто боишься?
Разговаривая с ней, он ходил в темноте и осматривал комнату. Обычная девчачья спаленка — если бы не закрытые наглухо ставни, ничего бы в ней не было примечательного. Одежный шкафчик, тумбочка, письменный стол и стул. Плюшевый заяц на подушке. В пластмассовом пенале — цветные карандаши, ластик, рядом — листок бумаги с непонятным наброском, раскрытая книжка на столе… Шрифт крупный — сама читает? Должно быть, сама. Гирлянда лежит на странице, освещая узкую полоску текста.
— Верю, — сказала Яна, — и не боюсь. Ты старше меня и говоришь, как взрослый.
— Ну, вот и договорились, — обрадовался Хайниц.
Время — удивительная штука. То вязнет, как жвачка, то скрипит, будто песок на зубах, а то несется вприпрыжку, как щенок, играющий с мячиком. То сосет в животе, как голод, то бурлит в крови. Чтобы скоротать ожидание, Яна пела. Тихонько, без слов, точнее, с какими-то пустыми, неважными словами. Все, что высвечивала в книжке гирлянда, и все, что приходило на ум — становилось мелодией, текло с губ, как чай или молоко, когда поторопишься и отхлебнешь больше, чем сможешь проглотить.
Она не боялась, что кто-то услышит. Звук почти не выходил на поверхность, а большей частью проливался вовнутрь, наполняя тело радостной дрожью. Тише мышиного писка и воркования горлинки — пела Яна.
«Что там, снаружи? — думала она.»
Большой мир по ту сторону двери, каков он? Будут ли в нем деревья, как на картинке, прямые и зеленые, и голубое небо, и дома с красными крышами? Пестрые заборчики и цветы на окнах? А вдруг она встретит на улице кошку или собаку? Или другую девочку?
Яна как будто что-то припоминала, смутное, как сон, яркое и праздничное, но не могла сосредоточиться. Поэтому и вспомнить не получалось. Она только морщила от усердия лоб, стискивала до хруста бледные и слабые, точно стебельки какого-нибудь растения, пальцы или вязала узлы из пояска.
Но все оказалось иначе. Голые тополя, рогатками торчащие в небо, грубые стены, лужи под ногами. Ее тапочки сразу промокли и противно хлюпали. Легкая курточка, которую она накинула поверх белого платья, плохо защищала от холода. Яна тряслась — не то в ознобе, не то от волнения. Странный мальчик с не менее странным именем Хайниц крепко держал ее за руку. Кое-где светились зашторенные окна. Розовые, лимонные и оранжевые горели ровно. За бледно-голубыми пробегали быстрые тени. На фоне темного неба качались фонари, и вместе с ними качался свет. А большой желтый круг в облаках сиял так ярко, что становилось больно глазам. Он плыл, как ломтик масла в манной каше. Плыл и таял.
— Хайниц! — испуганно восклицала девочка.
— Это солнце? Мне нельзя на солнце!
Ее спутник мотал головой и хохотал.
— Глупая! Это луна!
Но Яна не обижалась. От пальцев мальчика исходило уютное тепло и окутывало ее ладошку. Размеренно шагающая фигура чуть впереди вытягивалась в неверном блеске огней и казалась выше ростом. Девочку словно вел за руку старший брат, а то и дед. А может, это был прадед — безумный фонарщик, таинственный персонаж семейных преданий.
Влажный ночной воздух гладил Яну по лицу. То легонько касался лба, то прижимал к губам прядку волос, то шлепал по щеке мокрым полотенцем.
Страница 5 из 18
